Дипломант конкурса - ЗДЕСЬ:
Авторский форум:
Симка – «копчёный»
Симка Рогов крутил баранку всю свою сознательную жизнь. Сначала - в пацанах, сидя на деревянной чурке и отчаянно фырча, представлял себя повелителем диковинной машины, потом на курсах шоферов, потом на фронте. Чего только не бывало на долгом пути, особенно на фронте! И горела его «полуторка», и под обстрел попадала, и сам он однажды чуть в плен не попал, заехав по ошибке в расположение немцев, но, вовремя спохватившись, удачно удрал. Машины разбитые не раз менял, а вот сам, как заговоренный, ни разу серьёзно войной помечен не был. Так, - осколками стёкол раз посекло, да опалило волосы однажды на затылке. Но ничего, новые отрасли, не хуже прежних. А, надо сказать, волосы у него были просто роскошные: чёрные, как смоль, и жёсткие, словно маленькие пружинки. Симка их под шапку, а они с боков непокрытые места, как шапкой, укрывают! И стоит только макушку обнажить, как тут же упрямые пружинки разворачиваются, и вся голова красиво покрывается упругими завитками. Пятый уж десяток разменял, а хоть бы где седая прядь! Ну, разве что одна-две волосинки в память о войне – всё-таки не загородный пикник. Так и прозвали его за это – «копчёный».
Был он не многословен и не слишком улыбчив, но в деле своём настоящий профессор! За что и уважали все: от начальства до коллег-шоферов. А ещё уважали за скрытую, до поры, доброту и за столь же скрытую, но до бесконечности бесшабашную удаль. Даже дерзость. Ну, как ещё, скажите, назвать качество, которое помогло человеку по двум брёвнам над разлившейся речкой проехать? Половодьем мост снесло, а на другом берегу леспромхоз без запчастей остался. И речушка-то – переплюнуть можно, а вздулась по весне и, как захмелевшая, мутной водой разбушевалась. Что делать?
«Давайте, - говорит, - по два хлыста верёвками да скобами вяжите и - колеёй на другой берег».
«Рехнулся! – мужики в ответ. – Перевернёшься в два счёта и выскочить не успеешь!»
«Не перевернусь!» - Симка им, а сам, как всегда, ни улыбки, ни слов лишних. Только брови густые на смуглом лице сильнее сдвинул.
И ведь проехал! Мужики некоторые со страху аж глаза закрыли, а он проехал! И запчасти в леспромхоз доставил, и производство не остановилось. Очень им начальство довольно было, и не удивительно, что когда три новеньких «ЗИЛа» в хозяйство поступили, то Рогов был первый кандидат на новую машину. Ну, а на ней он был просто король! «Семёры» тогда ещё только в моду входить стали, и чуть ли не весь посёлок сбегался посмотреть на новую машину, стоило ей только на улице показаться. Ещё бы, ведь красавица же: широка «в кости» - то бишь в размерах - могуча мотором, проходимости беспредельной, а главное – колёса. Таких ещё никогда на машинах не бывало. Высокие, с крупным протектором и ширины такой, что на задних мостах заменяли каждое привычные два. Вот Симка на такую красавицу и пересел.
Ходили все три обновы в дальние рейсы: на ближайшую станцию – и обратно. В оба конца километров триста набегало, и всё по неустойчивым «зимникам». Ведь на Севере как: дунул ветер – и нет дороги! Замело, как в чистом поле, и не найдёшь, если не знаешь. Но эти ребята знали. И дело своё, и дороги, а потому грузы со станции шли в посёлок регулярно. Всякие грузы: и продовольствие, и одежда с обувью, и железяки разные. А поскольку только от этих машин и зависело снабжение посёлка, водители их (или по-северному шофера) пользовались у односельчан особым уважением и почётом. И платили в ответ тем же: раз уважают, значит надо этому уважению соответствовать и дело своё исполнять исправно.
Был у них выработан нерушимый график: днём их в леспромхозе загружали, и к ночи они успевали отмахать треть пути по самым разбитым дорогам. Потом ночевали в попутном селе, а рано утром – ещё затемно – на станцию. За день там разгрузиться успевали, заново загрузиться каким надо товаром – и обратно. Опять к вечеру «укатывали» сотню вёрст, и на ночлег снова в знакомом месте. А утром уж домой да под выгрузку-загрузку. Так и мотались всю зиму с редкими выходными, так им было наиболее удобно, и ничего лучшего было не придумать.
А Симке ещё и потому удобно, что в попутном селе у него мать жила. Корниловна – старушка хоть и в возрасте, но шустрая. К приезду сына у неё и стол готов, и постель в горнице. А если занадобится, так и баньку, и 100 грамм с устатку сделает. Вода, опять же, горячая, чтоб утром в радиатор залить. Морозы-то на Севере ого-го: зимой под 40-то – не редкость, а если меньше 30, то уж тепло! Так и жили зиму мать да сын: и одному хорошо – мать всегда на виду – и другой не скучно – вон он, сын, каждый день ночует.
В тот день, как всё случилось, тоже ничего необычного не было. Утром мать, как всегда, чугуны с горячей водой из печи на шесток, а сыну завтрак на стол. Только залюбовалась им почему-то дольше обычного.
«Всем-то ты у меня, Симушка, взял! – думала она, глядя как мужик управляется со щами. – И силён-то ты, и статен, и умён, да и добр же! Вон как со мной-то, будто с робёнком малым пестуется! А уж сколь басок-то… Одни кудри смоляные чего стоят!»
«Ты чего, мать?» - вдруг прервал завтрак сын, перехватив её взгляд.
«Да ничего, Симушка, ничего, - встрепенулась старушка. – Ты ешь, ешь. Дорога дальняя, да ведь и столовская еда, поди, домашнюю-то не заменит?»
Симка усмехнулся в ответ, ничего не говоря, потому что в русской печке всегда всё аппетитнее варится, однако же взгляд пристальный материн в душу запал. В кабину уж залез, ехать собрался, глядь – а мать на крыльце и в одном платье!
«Ну, что ты, мама? – вылез он из машины. – Поди в избу, замёрзнешь ведь».
«Ничего, Симушка, ничего. Ты поезжай, а я тут постою; посмотрю – мне и спокойней».
«А в чём беспокойство-то?» - спросил сын.
«Да ничего, ничего, - успокоила его мать. – Спалось мне только сегодня чего-то худо».
«Ну, иди приляжь, - предложил Симка. – Ещё соснёшь до дня-то, ведь шестой час только. Вечером приедем – с мужиками в баньке помоемся. Сделаешь?»
«Сделаю, конечно! – обрадовалась Корниловна. – Во сколько ждать-то?»
«Да, пожалуй, часиков в восемь, - задумчиво произнёс Рогов. – Сегодня дел немного, может и пораньше управимся. Но до восьми не готовь; лучше подождём, чтоб пожарче попариться».
Машина басовито фыркнула, под колёсами пронзительно заскрипел замёрзший снег, и через мгновение даже лёгкий запах выхлопных газов рассеялся в предрассветном воздухе.
День прошёл как всегда. Ближе к вечеру Корниловна натаскала сухих дровишек и в намеченный час затопила баньку. Стемналось. В топке догорали дрова, и банька уже звала к себе своим располагающим жаром.
«Ну вот, - думала мать, - намёрзнутся да устанут в дороге-то – как раз банька будет хорошо. За поллитровочкой ещё надо не забыть сбегать, а то как же банька да и без 100 грамм?»
Старушка суетилась в повседневных заботах, всё чаще и чаще поглядывая на часы. Сына не было. Вот уж и к восьми дело подошло, и баньку уже вымыла, а его всё нет. Смутная тревога закралась в душу матери и острыми коготками вонзилась в чуткое сердце.
«Господи! – думала она. – Да что же это? Ведь посулился-то к восьми уж быть. И баньку заказал…»
Она метнулась к окну в надежде что-нибудь разглядеть в темноте, но окно было плотно разрисовано морозом. Мать выбежала на крыльцо и долго стояла там, прислушиваясь. Машины не было. Прошло 10 часов, потом 11.., полночь, - мать уже давно поняла: что-то произошло, но что?! Вспомнила, что накануне плохо спалось, что беспокойно было на душе ещё утром, и старушка совсем упала духом. На фронте сын был и то, кажется, меньше беспокоилась. Особенно как «похоронку» на мужа получила, а тут – нате! И не война ведь, а всю душу прямо в клочья…
Давно уже остыла банька, и керосин в лампе чуть не весь выгорел, а мать всё не находила себе места. Пробовала прилечь – не лежалось, залезла на печь – и там неуютно. Только в четвёртом часу ночи по стенам резануло светом фар, и скоро во дворе послышались знакомые звуки подъезжающей машины. Корниловна накинула платок, собираясь выбежать на крыльцо, но отказали, вдруг, ноги, и она, обессилев, прислонилась к стенке печи. Заскрипели в сенях половицы под тяжёлыми шагами, широко распахнулась дверь в избу, и в клубах морозного пара через порог шагнул сын. И то ли свету в избе не хватало, то ли это на самом деле было так, но был он весь чёрен, как головёшка! И так-то смуглый от природы, а тут и вовсе будто прокопчёный банный потолок! Одни только глаза и блестят. Мать вскинула руки, навстречу шагнуть хотела, но опять ноги не послушались, и осталась стоять старушка, словно окаменелая. Сын молча прошёл к столу и грузно опустился на лавку.
«Что, Симушка?!» - ожила, наконец, мать.
«Поись дай!» - глухо отозвался тот, тяжело облокачиваясь на стол одной рукой.
«Сейчас, Симушка, сейчас!» - заегозилась Корниловна.
Она схватила ухват и метнулась к шестку. В печи было темно - света лампы не хватало – руки не слушались, и мать никак не могла подцепить чугунок со щами. Боясь опрокинуть похлёбку, она схватила керосиновую лампу и притащила её поближе к печи. Наконец ей удалось задуманное, и заветная посудина оказалась на шестке. Старушка схватила чугунок рукавицами за горячие бока, повернулась к столу, за которым сидел сын, и остолбенела: уронив голову на подложенную руку, Симка крепко спал! Свободная рука его тяжело свешивалась до самого пола, на котором уже натекла лужица от растаявшего на валенках снега. Рядом с лужицей валялась его шапка, которая слетела, видать, на пол сама по себе, обнажив кудрявую Симкину голову.
«Господи! Да что же он в снегу-то весь?» - всполошилась мать, глядя на голову сына, и уже в следующую секунду вскрикнула от ужаса. От чёрно-смоляных кудрей Симки не осталось и следа! Вся голова его, словно инеем, была покрыта белыми колечками, особенно заметными в сумеречном свете керосиновой лампы. Ещё несколько секунд мать глядела на эту потрясающую картину, потом руки старой женщины отказали, и чугунок со щами с грохотом упал на пол.
«Симушка!» - вслед за ним рухнула на колени, уткнувшись в ноги сына, мать, и глухие рыдания сотрясли её согнутые плечи.
Сын проснулся от грохота и плача матери, покрыл рукой её вздрагивающую на его коленях голову и успокаивающе остановил:
«Ну, что ты, мать? Щи, вон, разлила.., чево теперь ись?»
Кониловна подняла к нему заплаканное лицо и с причитаниями воскликнула:
«Что случилось-то, Симушка?»
«Да ничего не случилось! – грубовато оборвал её сын. – На переправе задержались – и всё».
«Да как же ничего не случилось-то? – не унималась мать. – Ты в зеркало-то встань да погляди!»
«Ну, вот ещё! – возмутился сын. – Что я, барышня какая – в зеркало-то по ночам пялиться?!»
«Симушка, да ведь ты.., - мать осеклась, не в силах продолжить, - …ведь ты же весь седой!» - выдохнула залпом, и крупные рыдания снова затрясли её сухонькое тело.
Симка недоверчиво поднялся и медленно шагнул в горницу. Там долго стоял перед старым потрескавшимся зеркалом, словно изучая незнакомого ему человека. Потом столь же медленно повернулся и так же молча понуро вернулся на лавку.
«Что случилось-то, Симушка? – немного успокоившись, снова спросила мать. – Места ведь не нахожу я целый день сегодня! С самого утра, как ты уехал, так и не нахожу».
Сын по-прежнему молчал, уставившись в невидимую точку пространства. Его поседевшая голова отсвечивала в мерцании лампы, как большой белый кочан, и Корниловна снова зарыдала.
«Не плачь, мама, - ласково опустил Симка свою руку на её голову, – всё позади… Я – живой, и, слава Богу, здоровый, а что до волос, - Симка помедлил, - не всю же жизнь мне прокопчёным-то ходить».
Помолчал ещё какое-то время и, тяжело вздохнув, выплеснул всё разом.
…Подъехали они к станции в то утро, как и обычно, рано. Необычным было только то, что ледовая переправа через реку, преграждавшую им путь, была закрыта. Хоть и морозило ещё по ночам основательно, но днём таяло, и весенний лёд уже был покрыт водой. Ночью она, правда, опять подмерзала, и опасное место выглядело пристойно, но днём всё раскисало, и потому переправу закрыли. Собрались все шофера в кучу, дежурный по переправе ситуацию пояснил и посоветовал возвращаться.
«Как это? – запротестовал Рогов. – Нас же на станции с грузом ждут».
«Ничего не могу поделать, - возразил дежурный. – Инструкция!»
«Ладно, - остановил его Симка. – Ты мне вот что скажи: лёд когда меряли?»
«Вчера утром, - ответил тот. – Сегодня ещё нет».
«И что?»
«Да не ослаб пока, - протянул дежурный, - а только сам знаешь: весенний лёд хоть и толстый, а не тот, что зимой».
«Знаю! – отрезал Рогов. – Не маленький!»
Воцарилась напряжённая тишина. Все понимали, что дежурный прав, что придётся возвращаться назад ни с чем, что впустую будет потрачено время, и потребители не дождутся своих грузов, но каждый всё же надеялся, что какой-то иной выход из тупика удастся найти.
«Сделаем так, - словно о чём-то бесповоротно решённом начал Рогов, - я поеду один.., и не маши на меня! – остановил он протестующий жест дежурного. – Все остаётесь на берегу и ждёте пока я не перееду. Потом решим что делать».
«Ну, а если…», - вставился дежурный.
«Никаких «если»! – резко оборвал его Симка. – Всем стоять и ждать моего сигнала! А ты, - обратился он к дежурному, - не трусь! Я всю ответственность на себя беру, если что, и при свидетелях! Понял?!»
Не дожидаясь ответа, Рогов резко повернулся и решительно сел за руль своего «ЗИЛа». Дежурный посторонился, понимая, что сопротивление бесполезно, и Симка завёл мотор.
«У меня груз полегче, - успокоил он всех. – Опять же опыт есть – проеду!»
Он подмигнул вдруг хитровато, очевидно напоминая про переправу по брёвнам, и включил скорость.
Тяжёлая машина, натужно гудя, миновала последние метры берега, клюнула носом, спускаясь с обрыва, и, мощно зарычав, устремилась через реку. Оставшиеся на берегу напряжённо замерли. Мгновение, - и смельчак благополучно одолел первые метры сухого льда. Потом из-под колёс его «ЗИЛа» полетели лёгкие брызги пополам с молодым ледком, и наблюдавшие со страхом увидели, что этих брызг становится всё больше и больше, а грузовик всё глубже и глубже погружается в воду. Ближе к середине реки колёса скрыло по ступицу, вода почти достигла подножки, и всех стоящих на берегу охватил ужас! Они ясно поняли, что вот сейчас, на их глазах, произойдёт непоправимое! Поворачивать было поздно; машина на середине реки, любой манёвр только ускорит развязку.
«Только бы мотор не захлебнулся!» - с последней надеждой проговорил кто-то, и в этот момент все увидели, как дверца кабины распахнулась, а водитель, ступив одной ногой на подножку, наполовину вывалился наружу. Но мотор не переставал гудеть всё так же мощно, шофёр, стоя одной ногой на подножке, выжимал из машины всё, на что она была способна, и тяжёлый грузовик, в тот момент больше похожий на невиданный корабль, продолжал покрывать коварное пространство. Пятьдесят метров.., семьдесят.., сто.., вот уже больше половины .., вот уже волны от диковинного корабля стали меньше.., вот уже колёса начали выходить из воды, вот уж и брызги почти прекратились, - резко заревел, вдруг, мотор, не приглушённый более водой, и грузовик, поднявшись на дыбы, полез на кручу противоположного берега.
«Господи! – воскликнул молодой долговязый парень в бушлате армейского образца. – Да чтобы я поехал?! Да хоть стоя золотом осыпь – не поеду! Это же как в собственную могилу и своим ходом! Пошли, мужики, поворачиваем!»
«Погоди! – остановил его другой. – Симка машет».
Шофера пристально вгляделись в знаки своего товарища на другом берегу.
«Переправляться нельзя!» - сделал вывод старший из них, видя, как Рогов протестующе скрещивает руки над головой.
«Хэ, да это и дураку ясно, что нельзя! – парень в бушлате всё никак не мог успокоиться от пережитого потрясения. – Дальше-то что?»
«Ждать будем! – подвёл итог старший. – Симка, видать, на поезде переехать собрался. Оставит машину где-нибудь на базе, а сам сюда. Давай, мужики, костерок организуем, всё потеплее да повеселее время пройдёт».
Весь день прошёл в неожиданном безделье. Роговский автомобиль, исчезнув, было, из виду на какое-то время, ближе к вечеру появился на берегу опять.
«Неужто назад поедет?» - недоверчиво предположил парень в бушлате.
«Поедет!» - негромко подтвердил пожилой экспедитор.
«Он что, сдурел совсем или «перебрал» там на базе?!» - опять воскликнул долговязый.
«Не в дурости дело, - степенно продолжил экспедитор. – Машину где попало он не бросит – вот в чём вся штука. Уж я его знаю…»
Он помолчал немного, глубоко затягиваясь «Беломором», и выдохнув густое облачко табачного дыма, продолжил:
«А что до «перебора», так тут, парень, светлая голова нужна. Незамутнённая, чтобы момент надёжный верно угадать. Иначе уркнешь вместе с машиной и пикнуть не успеешь, как течением под лёд заволокёт. Ты вот лучше Бога моли, чтоб тучки к ночи не набежали – быстрее лёд подсушит».
К вечеру вызвездило, и мороз быстро закрепчал. Роговский «ЗИЛ» по-прежнему одиноко стоял на другом берегу без движения, и лишь уже ближе к полуночи Симкины друзья увидели как ослепительно, вдруг, вспыхнули фары, яростно заревел мотор, и грузовик почти спрыгнул на подсохший лёд. А дальше всё, как во сне: глаза различали только яркий свет фар, до слуха долетал только могучий рёв двигателя, работавшего с предельной нагрузкой, и ведомая им тяжёлая машина неслась через реку как по шоссе. Несколько мгновений – и она уже на берегу.
«Всё! Поехали, дома банька ждёт!» - не остыв от азарта гонки, крикнул Рогов.
«Ты-то как?» - ошалевшие от увиденного за день, воскликнули остальные.
«Порядок! – отозвался Симка. – Вперёд только хреново, уж думал – не доеду, а назад – я порожний! Сами видели как».
…Наступила мёртвая тишина. Присмиревшая мать молча слушала монолог сына, боясь пропустить хоть слово из его рассказа. А тот, жалея её, старался выбирать слова погрубее, пообыденней, словно бы это совсем плёвое дело – переправа через весеннюю реку на тяжёлом грузовике. А ведь тут и зимой-то, бывало, проваливались. И даже целыми автобусами с людьми!
«А машина – чудо, мать! – успокоительно закончил Симка. – У меня таких ещё ни разу в жизни не было. Я теперь на ней хоть на край света доеду, если пошлют!»
И ни слова о том, что машина эта действительно жизнь ему спасла. Что чудо это в нём самом и его мастерстве. В его решительности и бесшабашности, так близко граничившей с дерзостью, которые выручали его в жизни не раз.
«Ой! А как же банька-то, Сима?» - всполошилась повеселевшая мать.
«Какая теперь банька, мама! – с нежностью выдохнул сын. – Поспать бы…»
Авторский форум:
Симка – «копчёный»
Симка Рогов крутил баранку всю свою сознательную жизнь. Сначала - в пацанах, сидя на деревянной чурке и отчаянно фырча, представлял себя повелителем диковинной машины, потом на курсах шоферов, потом на фронте. Чего только не бывало на долгом пути, особенно на фронте! И горела его «полуторка», и под обстрел попадала, и сам он однажды чуть в плен не попал, заехав по ошибке в расположение немцев, но, вовремя спохватившись, удачно удрал. Машины разбитые не раз менял, а вот сам, как заговоренный, ни разу серьёзно войной помечен не был. Так, - осколками стёкол раз посекло, да опалило волосы однажды на затылке. Но ничего, новые отрасли, не хуже прежних. А, надо сказать, волосы у него были просто роскошные: чёрные, как смоль, и жёсткие, словно маленькие пружинки. Симка их под шапку, а они с боков непокрытые места, как шапкой, укрывают! И стоит только макушку обнажить, как тут же упрямые пружинки разворачиваются, и вся голова красиво покрывается упругими завитками. Пятый уж десяток разменял, а хоть бы где седая прядь! Ну, разве что одна-две волосинки в память о войне – всё-таки не загородный пикник. Так и прозвали его за это – «копчёный».
Был он не многословен и не слишком улыбчив, но в деле своём настоящий профессор! За что и уважали все: от начальства до коллег-шоферов. А ещё уважали за скрытую, до поры, доброту и за столь же скрытую, но до бесконечности бесшабашную удаль. Даже дерзость. Ну, как ещё, скажите, назвать качество, которое помогло человеку по двум брёвнам над разлившейся речкой проехать? Половодьем мост снесло, а на другом берегу леспромхоз без запчастей остался. И речушка-то – переплюнуть можно, а вздулась по весне и, как захмелевшая, мутной водой разбушевалась. Что делать?
«Давайте, - говорит, - по два хлыста верёвками да скобами вяжите и - колеёй на другой берег».
«Рехнулся! – мужики в ответ. – Перевернёшься в два счёта и выскочить не успеешь!»
«Не перевернусь!» - Симка им, а сам, как всегда, ни улыбки, ни слов лишних. Только брови густые на смуглом лице сильнее сдвинул.
И ведь проехал! Мужики некоторые со страху аж глаза закрыли, а он проехал! И запчасти в леспромхоз доставил, и производство не остановилось. Очень им начальство довольно было, и не удивительно, что когда три новеньких «ЗИЛа» в хозяйство поступили, то Рогов был первый кандидат на новую машину. Ну, а на ней он был просто король! «Семёры» тогда ещё только в моду входить стали, и чуть ли не весь посёлок сбегался посмотреть на новую машину, стоило ей только на улице показаться. Ещё бы, ведь красавица же: широка «в кости» - то бишь в размерах - могуча мотором, проходимости беспредельной, а главное – колёса. Таких ещё никогда на машинах не бывало. Высокие, с крупным протектором и ширины такой, что на задних мостах заменяли каждое привычные два. Вот Симка на такую красавицу и пересел.
Ходили все три обновы в дальние рейсы: на ближайшую станцию – и обратно. В оба конца километров триста набегало, и всё по неустойчивым «зимникам». Ведь на Севере как: дунул ветер – и нет дороги! Замело, как в чистом поле, и не найдёшь, если не знаешь. Но эти ребята знали. И дело своё, и дороги, а потому грузы со станции шли в посёлок регулярно. Всякие грузы: и продовольствие, и одежда с обувью, и железяки разные. А поскольку только от этих машин и зависело снабжение посёлка, водители их (или по-северному шофера) пользовались у односельчан особым уважением и почётом. И платили в ответ тем же: раз уважают, значит надо этому уважению соответствовать и дело своё исполнять исправно.
Был у них выработан нерушимый график: днём их в леспромхозе загружали, и к ночи они успевали отмахать треть пути по самым разбитым дорогам. Потом ночевали в попутном селе, а рано утром – ещё затемно – на станцию. За день там разгрузиться успевали, заново загрузиться каким надо товаром – и обратно. Опять к вечеру «укатывали» сотню вёрст, и на ночлег снова в знакомом месте. А утром уж домой да под выгрузку-загрузку. Так и мотались всю зиму с редкими выходными, так им было наиболее удобно, и ничего лучшего было не придумать.
А Симке ещё и потому удобно, что в попутном селе у него мать жила. Корниловна – старушка хоть и в возрасте, но шустрая. К приезду сына у неё и стол готов, и постель в горнице. А если занадобится, так и баньку, и 100 грамм с устатку сделает. Вода, опять же, горячая, чтоб утром в радиатор залить. Морозы-то на Севере ого-го: зимой под 40-то – не редкость, а если меньше 30, то уж тепло! Так и жили зиму мать да сын: и одному хорошо – мать всегда на виду – и другой не скучно – вон он, сын, каждый день ночует.
В тот день, как всё случилось, тоже ничего необычного не было. Утром мать, как всегда, чугуны с горячей водой из печи на шесток, а сыну завтрак на стол. Только залюбовалась им почему-то дольше обычного.
«Всем-то ты у меня, Симушка, взял! – думала она, глядя как мужик управляется со щами. – И силён-то ты, и статен, и умён, да и добр же! Вон как со мной-то, будто с робёнком малым пестуется! А уж сколь басок-то… Одни кудри смоляные чего стоят!»
«Ты чего, мать?» - вдруг прервал завтрак сын, перехватив её взгляд.
«Да ничего, Симушка, ничего, - встрепенулась старушка. – Ты ешь, ешь. Дорога дальняя, да ведь и столовская еда, поди, домашнюю-то не заменит?»
Симка усмехнулся в ответ, ничего не говоря, потому что в русской печке всегда всё аппетитнее варится, однако же взгляд пристальный материн в душу запал. В кабину уж залез, ехать собрался, глядь – а мать на крыльце и в одном платье!
«Ну, что ты, мама? – вылез он из машины. – Поди в избу, замёрзнешь ведь».
«Ничего, Симушка, ничего. Ты поезжай, а я тут постою; посмотрю – мне и спокойней».
«А в чём беспокойство-то?» - спросил сын.
«Да ничего, ничего, - успокоила его мать. – Спалось мне только сегодня чего-то худо».
«Ну, иди приляжь, - предложил Симка. – Ещё соснёшь до дня-то, ведь шестой час только. Вечером приедем – с мужиками в баньке помоемся. Сделаешь?»
«Сделаю, конечно! – обрадовалась Корниловна. – Во сколько ждать-то?»
«Да, пожалуй, часиков в восемь, - задумчиво произнёс Рогов. – Сегодня дел немного, может и пораньше управимся. Но до восьми не готовь; лучше подождём, чтоб пожарче попариться».
Машина басовито фыркнула, под колёсами пронзительно заскрипел замёрзший снег, и через мгновение даже лёгкий запах выхлопных газов рассеялся в предрассветном воздухе.
День прошёл как всегда. Ближе к вечеру Корниловна натаскала сухих дровишек и в намеченный час затопила баньку. Стемналось. В топке догорали дрова, и банька уже звала к себе своим располагающим жаром.
«Ну вот, - думала мать, - намёрзнутся да устанут в дороге-то – как раз банька будет хорошо. За поллитровочкой ещё надо не забыть сбегать, а то как же банька да и без 100 грамм?»
Старушка суетилась в повседневных заботах, всё чаще и чаще поглядывая на часы. Сына не было. Вот уж и к восьми дело подошло, и баньку уже вымыла, а его всё нет. Смутная тревога закралась в душу матери и острыми коготками вонзилась в чуткое сердце.
«Господи! – думала она. – Да что же это? Ведь посулился-то к восьми уж быть. И баньку заказал…»
Она метнулась к окну в надежде что-нибудь разглядеть в темноте, но окно было плотно разрисовано морозом. Мать выбежала на крыльцо и долго стояла там, прислушиваясь. Машины не было. Прошло 10 часов, потом 11.., полночь, - мать уже давно поняла: что-то произошло, но что?! Вспомнила, что накануне плохо спалось, что беспокойно было на душе ещё утром, и старушка совсем упала духом. На фронте сын был и то, кажется, меньше беспокоилась. Особенно как «похоронку» на мужа получила, а тут – нате! И не война ведь, а всю душу прямо в клочья…
Давно уже остыла банька, и керосин в лампе чуть не весь выгорел, а мать всё не находила себе места. Пробовала прилечь – не лежалось, залезла на печь – и там неуютно. Только в четвёртом часу ночи по стенам резануло светом фар, и скоро во дворе послышались знакомые звуки подъезжающей машины. Корниловна накинула платок, собираясь выбежать на крыльцо, но отказали, вдруг, ноги, и она, обессилев, прислонилась к стенке печи. Заскрипели в сенях половицы под тяжёлыми шагами, широко распахнулась дверь в избу, и в клубах морозного пара через порог шагнул сын. И то ли свету в избе не хватало, то ли это на самом деле было так, но был он весь чёрен, как головёшка! И так-то смуглый от природы, а тут и вовсе будто прокопчёный банный потолок! Одни только глаза и блестят. Мать вскинула руки, навстречу шагнуть хотела, но опять ноги не послушались, и осталась стоять старушка, словно окаменелая. Сын молча прошёл к столу и грузно опустился на лавку.
«Что, Симушка?!» - ожила, наконец, мать.
«Поись дай!» - глухо отозвался тот, тяжело облокачиваясь на стол одной рукой.
«Сейчас, Симушка, сейчас!» - заегозилась Корниловна.
Она схватила ухват и метнулась к шестку. В печи было темно - света лампы не хватало – руки не слушались, и мать никак не могла подцепить чугунок со щами. Боясь опрокинуть похлёбку, она схватила керосиновую лампу и притащила её поближе к печи. Наконец ей удалось задуманное, и заветная посудина оказалась на шестке. Старушка схватила чугунок рукавицами за горячие бока, повернулась к столу, за которым сидел сын, и остолбенела: уронив голову на подложенную руку, Симка крепко спал! Свободная рука его тяжело свешивалась до самого пола, на котором уже натекла лужица от растаявшего на валенках снега. Рядом с лужицей валялась его шапка, которая слетела, видать, на пол сама по себе, обнажив кудрявую Симкину голову.
«Господи! Да что же он в снегу-то весь?» - всполошилась мать, глядя на голову сына, и уже в следующую секунду вскрикнула от ужаса. От чёрно-смоляных кудрей Симки не осталось и следа! Вся голова его, словно инеем, была покрыта белыми колечками, особенно заметными в сумеречном свете керосиновой лампы. Ещё несколько секунд мать глядела на эту потрясающую картину, потом руки старой женщины отказали, и чугунок со щами с грохотом упал на пол.
«Симушка!» - вслед за ним рухнула на колени, уткнувшись в ноги сына, мать, и глухие рыдания сотрясли её согнутые плечи.
Сын проснулся от грохота и плача матери, покрыл рукой её вздрагивающую на его коленях голову и успокаивающе остановил:
«Ну, что ты, мать? Щи, вон, разлила.., чево теперь ись?»
Кониловна подняла к нему заплаканное лицо и с причитаниями воскликнула:
«Что случилось-то, Симушка?»
«Да ничего не случилось! – грубовато оборвал её сын. – На переправе задержались – и всё».
«Да как же ничего не случилось-то? – не унималась мать. – Ты в зеркало-то встань да погляди!»
«Ну, вот ещё! – возмутился сын. – Что я, барышня какая – в зеркало-то по ночам пялиться?!»
«Симушка, да ведь ты.., - мать осеклась, не в силах продолжить, - …ведь ты же весь седой!» - выдохнула залпом, и крупные рыдания снова затрясли её сухонькое тело.
Симка недоверчиво поднялся и медленно шагнул в горницу. Там долго стоял перед старым потрескавшимся зеркалом, словно изучая незнакомого ему человека. Потом столь же медленно повернулся и так же молча понуро вернулся на лавку.
«Что случилось-то, Симушка? – немного успокоившись, снова спросила мать. – Места ведь не нахожу я целый день сегодня! С самого утра, как ты уехал, так и не нахожу».
Сын по-прежнему молчал, уставившись в невидимую точку пространства. Его поседевшая голова отсвечивала в мерцании лампы, как большой белый кочан, и Корниловна снова зарыдала.
«Не плачь, мама, - ласково опустил Симка свою руку на её голову, – всё позади… Я – живой, и, слава Богу, здоровый, а что до волос, - Симка помедлил, - не всю же жизнь мне прокопчёным-то ходить».
Помолчал ещё какое-то время и, тяжело вздохнув, выплеснул всё разом.
…Подъехали они к станции в то утро, как и обычно, рано. Необычным было только то, что ледовая переправа через реку, преграждавшую им путь, была закрыта. Хоть и морозило ещё по ночам основательно, но днём таяло, и весенний лёд уже был покрыт водой. Ночью она, правда, опять подмерзала, и опасное место выглядело пристойно, но днём всё раскисало, и потому переправу закрыли. Собрались все шофера в кучу, дежурный по переправе ситуацию пояснил и посоветовал возвращаться.
«Как это? – запротестовал Рогов. – Нас же на станции с грузом ждут».
«Ничего не могу поделать, - возразил дежурный. – Инструкция!»
«Ладно, - остановил его Симка. – Ты мне вот что скажи: лёд когда меряли?»
«Вчера утром, - ответил тот. – Сегодня ещё нет».
«И что?»
«Да не ослаб пока, - протянул дежурный, - а только сам знаешь: весенний лёд хоть и толстый, а не тот, что зимой».
«Знаю! – отрезал Рогов. – Не маленький!»
Воцарилась напряжённая тишина. Все понимали, что дежурный прав, что придётся возвращаться назад ни с чем, что впустую будет потрачено время, и потребители не дождутся своих грузов, но каждый всё же надеялся, что какой-то иной выход из тупика удастся найти.
«Сделаем так, - словно о чём-то бесповоротно решённом начал Рогов, - я поеду один.., и не маши на меня! – остановил он протестующий жест дежурного. – Все остаётесь на берегу и ждёте пока я не перееду. Потом решим что делать».
«Ну, а если…», - вставился дежурный.
«Никаких «если»! – резко оборвал его Симка. – Всем стоять и ждать моего сигнала! А ты, - обратился он к дежурному, - не трусь! Я всю ответственность на себя беру, если что, и при свидетелях! Понял?!»
Не дожидаясь ответа, Рогов резко повернулся и решительно сел за руль своего «ЗИЛа». Дежурный посторонился, понимая, что сопротивление бесполезно, и Симка завёл мотор.
«У меня груз полегче, - успокоил он всех. – Опять же опыт есть – проеду!»
Он подмигнул вдруг хитровато, очевидно напоминая про переправу по брёвнам, и включил скорость.
Тяжёлая машина, натужно гудя, миновала последние метры берега, клюнула носом, спускаясь с обрыва, и, мощно зарычав, устремилась через реку. Оставшиеся на берегу напряжённо замерли. Мгновение, - и смельчак благополучно одолел первые метры сухого льда. Потом из-под колёс его «ЗИЛа» полетели лёгкие брызги пополам с молодым ледком, и наблюдавшие со страхом увидели, что этих брызг становится всё больше и больше, а грузовик всё глубже и глубже погружается в воду. Ближе к середине реки колёса скрыло по ступицу, вода почти достигла подножки, и всех стоящих на берегу охватил ужас! Они ясно поняли, что вот сейчас, на их глазах, произойдёт непоправимое! Поворачивать было поздно; машина на середине реки, любой манёвр только ускорит развязку.
«Только бы мотор не захлебнулся!» - с последней надеждой проговорил кто-то, и в этот момент все увидели, как дверца кабины распахнулась, а водитель, ступив одной ногой на подножку, наполовину вывалился наружу. Но мотор не переставал гудеть всё так же мощно, шофёр, стоя одной ногой на подножке, выжимал из машины всё, на что она была способна, и тяжёлый грузовик, в тот момент больше похожий на невиданный корабль, продолжал покрывать коварное пространство. Пятьдесят метров.., семьдесят.., сто.., вот уже больше половины .., вот уже волны от диковинного корабля стали меньше.., вот уже колёса начали выходить из воды, вот уж и брызги почти прекратились, - резко заревел, вдруг, мотор, не приглушённый более водой, и грузовик, поднявшись на дыбы, полез на кручу противоположного берега.
«Господи! – воскликнул молодой долговязый парень в бушлате армейского образца. – Да чтобы я поехал?! Да хоть стоя золотом осыпь – не поеду! Это же как в собственную могилу и своим ходом! Пошли, мужики, поворачиваем!»
«Погоди! – остановил его другой. – Симка машет».
Шофера пристально вгляделись в знаки своего товарища на другом берегу.
«Переправляться нельзя!» - сделал вывод старший из них, видя, как Рогов протестующе скрещивает руки над головой.
«Хэ, да это и дураку ясно, что нельзя! – парень в бушлате всё никак не мог успокоиться от пережитого потрясения. – Дальше-то что?»
«Ждать будем! – подвёл итог старший. – Симка, видать, на поезде переехать собрался. Оставит машину где-нибудь на базе, а сам сюда. Давай, мужики, костерок организуем, всё потеплее да повеселее время пройдёт».
Весь день прошёл в неожиданном безделье. Роговский автомобиль, исчезнув, было, из виду на какое-то время, ближе к вечеру появился на берегу опять.
«Неужто назад поедет?» - недоверчиво предположил парень в бушлате.
«Поедет!» - негромко подтвердил пожилой экспедитор.
«Он что, сдурел совсем или «перебрал» там на базе?!» - опять воскликнул долговязый.
«Не в дурости дело, - степенно продолжил экспедитор. – Машину где попало он не бросит – вот в чём вся штука. Уж я его знаю…»
Он помолчал немного, глубоко затягиваясь «Беломором», и выдохнув густое облачко табачного дыма, продолжил:
«А что до «перебора», так тут, парень, светлая голова нужна. Незамутнённая, чтобы момент надёжный верно угадать. Иначе уркнешь вместе с машиной и пикнуть не успеешь, как течением под лёд заволокёт. Ты вот лучше Бога моли, чтоб тучки к ночи не набежали – быстрее лёд подсушит».
К вечеру вызвездило, и мороз быстро закрепчал. Роговский «ЗИЛ» по-прежнему одиноко стоял на другом берегу без движения, и лишь уже ближе к полуночи Симкины друзья увидели как ослепительно, вдруг, вспыхнули фары, яростно заревел мотор, и грузовик почти спрыгнул на подсохший лёд. А дальше всё, как во сне: глаза различали только яркий свет фар, до слуха долетал только могучий рёв двигателя, работавшего с предельной нагрузкой, и ведомая им тяжёлая машина неслась через реку как по шоссе. Несколько мгновений – и она уже на берегу.
«Всё! Поехали, дома банька ждёт!» - не остыв от азарта гонки, крикнул Рогов.
«Ты-то как?» - ошалевшие от увиденного за день, воскликнули остальные.
«Порядок! – отозвался Симка. – Вперёд только хреново, уж думал – не доеду, а назад – я порожний! Сами видели как».
…Наступила мёртвая тишина. Присмиревшая мать молча слушала монолог сына, боясь пропустить хоть слово из его рассказа. А тот, жалея её, старался выбирать слова погрубее, пообыденней, словно бы это совсем плёвое дело – переправа через весеннюю реку на тяжёлом грузовике. А ведь тут и зимой-то, бывало, проваливались. И даже целыми автобусами с людьми!
«А машина – чудо, мать! – успокоительно закончил Симка. – У меня таких ещё ни разу в жизни не было. Я теперь на ней хоть на край света доеду, если пошлют!»
И ни слова о том, что машина эта действительно жизнь ему спасла. Что чудо это в нём самом и его мастерстве. В его решительности и бесшабашности, так близко граничившей с дерзостью, которые выручали его в жизни не раз.
«Ой! А как же банька-то, Сима?» - всполошилась повеселевшая мать.
«Какая теперь банька, мама! – с нежностью выдохнул сын. – Поспать бы…»
