Дипломант конкурса - ЗДЕСЬ:
Авторский форум:
ВЫСТРЕЛ
Вот если бы историю, которой я хочу с вами поделиться, мне рассказал бы кто-нибудь другой, я бы на него руками замахал: «Дуркуешь, парень! Так даже в кино не бывает!» Хотя всякий знает, что в кино чего хочешь может быть. Но история эта произошла лично со мной, и потому есть чистая правда, хотя на правду с первого взгляда и непохожая. А дело было так…
Была у моего двоюродного брата Кольки болезненная страстишка – палить из чего попало в окружающую среду. Сначала из пугача палил, желательно над чьим-нибудь ухом, потом из «поджигахи» - самопала, значит – уже, бывало, и по воробьям да по банкам. Ещё подрос, – из «мелкашки»: всё равно куда, лишь бы бабахать – а потом уж из ружья. Как на ногах стоять научился, так на другой, наверное, день и палить начал. А уж как, ближе к десяти годам, ружьё в руки попало, тут на один порох было бы семье разоренье. Ладно, что батько у него был такой же шебутной; пороха да дроби у него, как песку в реке, пали сколько хошь – не убудет.
Мне до поры до времени его увлечение было чуждо - шуму много, да и страшновато из ружья-то – но всему, видать, свой срок, и где-то после десяти годов разохотился и я. До «поджигах», правда, у меня дело не дошло – начал сразу с «мелкашки» - зато к четырнадцати годам с ружьём уже управлялся уверенно и по лесам без оного в поисках грибов в сезон охоты уж не шастал. Мало ли на кого в чащобе-то напорешься… На медведка, например, или на волчишку серенького… А то ведь и на мамашу косолапую с отпрысками ненаглядными!.. С той уж «заменой подштанников» не отделаешься, ежели нужного впечатления не произведёшь! И ружьишко тут - весомый аргумент в таком «производстве». Оно, во-первых, самому его обладателю уверенности придаст, а, во-вторых, мамаша косолапая смирёнее будет, коль его увидит. И малышу своему «урок с натуры» преподаст: так, мол, и так, дитятко моё сердешное, этот двуногий хоть и невелик да худосочен с виду, но силёнку при себе большую держит. А силушку – любую! – надо уважать, кто бы её не выказывал! И лучше уж двуногого этого стороной обойти, чтоб от греха подальше. Глядишь, и в смене подштанников нужда отпадёт, и все целы останутся. И совсем при этом не обязательно бабахать; постоять только малость надо твёрдо и уверенно. Так что ружьишек в нашем доме водилось по числу мужиков: мужиков двое, и ружей тоже два. И даром, что одному-то «мужику» и четырнадцать годков ещё «не стукнуло».
На охоту же – на настоящую – я, считай в первый раз, попал всё с тем же Колькой. Весной дело было, аккурат на «майские». Мне тогда ещё только восемнадцатый годочек шёл. Сомустил меня братан на тетеревиный ток. Я, говорит, уже бывал, дело верное – пойдём. Как тут не загоришься? Ток же! Ну, это, кто не знает – тетеревиный турнир в присутствии тетеревиных дам. Сие мероприятие заслуживает отдельного описания, и я вам про него пониже расскажу. А пока что давайте-ка со мной щей похлебаем на дорожку, да оденемся потеплее, а то ведь даром, что май – на севере-то в мае ещё и мороз по ночам, и снег по лесам. Вот лесом-то да в потёмках и рванём. По приморозку да по весеннему ледку на лужах. Почему в потёмках? Да потому, что ток начинается на рассвете, а до той поры до токовища надо ещё добраться и затаиться, чтоб никто не видел. Иначе будешь один «токовать» всё утро сам с собой и время впустую убьёшь. Но Колька в таких делах – калач тёртый, премудрости этой науки своим горбом и пузом изучил, так что положиться на него было можно. Правда, в тот день он был с порядочного похмелья – Первомай всё же – но с похмелья – не пьяный, разница есть, и на дело он был гож.
До места мы с ним дотопали, как и должно быть, ещё затемно. Хорошее место: сухо, красиво, лесочек молодой – знали тетеревиные генералы толк в выборе! Шалашку братанову отыскали – маленькая такая шалашка; в ней, если и стоять, то только на коленях, иначе голова через крышу высунется. Зато во всех других лежачих положениях разместиться в шалашке было можно.
Залезли мы с братаном вовнутрь, и, пока суть да дело, Колька мне всё и «распятнал». Сначала, говорит, «токовик» прилетит. Умри!!! Дышать забудь, потому что это главный начальник и разведчик. Тридцать минут, говорит, он будет обстановку проверять, и если «всё путём», то после этого срока пальнюшки прилетят. Тетёрки, значит. Ну, или курочки – зовите, как хотите, суть не в этом. Главное, что из-за них весь сыр-бор. Ради них тетеревиные кавалеры будут в удали молодецкой состязаться да свои права на потомство доказывать. Этого мне, конечно, Колька не говорил – он парень простой вообще – это уж я сам вам от себя добавил. А что до братана, то после пальнюшек, говорит, ещё несколько минут пройдёт – это, значит, пока они места зрительские займут – и уж тогда только прилетят пальники. И когда драка между ними начнётся, вот тогда и охота начнётся.
«Но стрелять надо одновременно, - Колька меня наущает. - Как бабахнет – они сначала остановятся на минуту, а потом опять в драку, и опять можно стрелять. Но если, не дай Бог, бабахнешь во время остановки – всё пропало. Разлетится ток. А потому стрелять будем по моей команде. Я сосчитаю «раз-два-три» – и сразу стреляй. Понял?»
Чего тут не понять: раз-два-три – и жми курок.
«Понял», - говорю.
«Ну, тогда всё; молчи и жди!» - закончил инструктаж братан.
Ладно, умолкли.
…Всё произошло точь-в-точь, как говорил мой родственник. Где-то около трёх часов утра, ещё в сумерках, прилетел один-единственный пальник. И уселся на самую высокую берёзу. А надо вам сказать, что место это, где мы с Колькой схоронились, было на краю небольшой поляны, со всех сторон окружённой молодыми берёзками и сосенками. Там раньше вырубка была; берёзки-то тово часу поднялись, а сосенки постепенно рост набирали. Вот и вышло, что окружение поляны вроде как двухэтажное: сначала – на первом этаже – сосенки метра по три-по четыре ростом, а над ними уж берёзки раза в два-три повыше. Но тоже ещё вихлявые, молодые потому что. Одна же берёза была явно постарше остальных. И повыше. Вот на неё-то «токовик» и уселся.
И ни звука. Ни шевеления. Только сидит и слушает. Но мы себя ничем не обозначили, и, правда; где-то через полчаса прилетели тетёрки. Ой, ребята-а-а!.. Ну, честное слово, как девки на танцульках!!! Уселись чинненько по второму этажу вокруг поляны – а она и вся-то метров тридцать по диаметру не будет – и давай про меж собой капризы моды и погоды обсуждать! Даже ни бельмеса можно было до этого по-птичьи не понимать, а только послушать, чтобы «смикитить» о чём речь идёт. Сидят, это значит, перещебечиваются, пёрышки серенькие поправляют, почечки берёзовые полузгивают, - женихов дожидаются! А те и налетели, мало погодя. Да со всех сторон! Да разом!! Да штук сто!!! Как ворон на свалку – целая туча! И сразу, без всякого разговора, все в драку!! И все со всеми!!! Батюшки-светы; я как увидал перед собой такое чудо, и про ружьё-то позабыл! Там по поляне трава прошлогодняя торчала; она невысокая такая, но ежели лежишь на земле (а я как раз лежал), то ног у пальников не видно - трава скрывает. И петухи эти, как большие чёрные пароходы, крылья буквой «Ф» загнув, по этой траве и скользили кто куда. Разбежится такой «пароход» в сторону соперника и со всего маху на него как налетит – и лапами! А тот в ответ тоже. Оба подскочат над землёй и лапами, как шпагами, друг друга поразить стараются. Орут при этом по–сумасшедшему, перья во все стороны от ударов лап, а бойцы ничего вокруг себя не видят, кроме соперников. И не важно каких, лишь бы стояли на ногах и были готовы к бою. Но не готовых там, по-моему, не было ни одного, и драка полыхала столь жаркая, что остаётся только удивляться – как это в такой кутерьме пальнюшки ещё успевали выбирать себе «суженых». Про Кольку я вообще забыл, что он есть. И все инструкции его из головы начисто вылетели; сам не заметил, как встал на колени и во все глаза за дивом этим дивным.
Вот уж где азарту-то через край било! Так через край, что даже в человечью кровь передалось. Ещё бы маленько посидел – сам бы, наверное, в драку бросился! Но Колька напомнил… О том, что он есть, напомнил. Я, чувствительно так, вдруг, ощутил его кулак под своими рёбрами и, когда в прозу жизни включился, шёпот его свирепый услыхал:
«Ты будешь стрелять или нет, мать твою за ногу?!»
Посмотрел я на братана, а он уж и щекой к прикладу прильнул, ствол ружейный сразу в четверых направил.
«Да подожди ты! - я ему. – Дай хоть малость посмотреть».
«Ну и смотри, чёрт с тобой, – Колька мне, – а я стреляю!»
И опять щекой к прикладу.
Встрепенулся я, охотничьему азарту поддался, - погоди, говорю; а сам – хвать ружьё да, не долго думая, в двух драчунов и прицелился. Пластаются «мужики» мало не «на убой», до меня никакого дела нет, а я Колькину команду жду. Уж и кончик ружья от напряжения заходил, а родственник всё не считает. Скосил я глаз в его сторону и вижу: братанова четвёрка разбежалась, ружьё он опустил и меня, на чём свет стоит, клянёт, что выстрелить не удалось, а то бы разом четверых. И до того, это, он увлёкся меня «костерить», что громче пальников у него, поди-ко, получилось. Один из «моих драчунов» голову бутылкой вытянул, прислушался и вдруг – фрррр - в воздух, будто вертолёт с места безо всякого разбега, – и мне… на шапку!!! То ли выяснить – нет ли там соперника какого небитого, захотел, то ли ещё чего у него в мозгах в тот момент было, а только обмер я, как статуя, и глаза «под потолок». Показалось. Ошибся я трохи, что пальник мне на макушку уселся. Голова моя почти что в жердь несущую упиралась, а петух на эту жердь и угнездился! Ну, так ведь жердь-то же – не бревно! Расстояние-то до пальника всё равно не велико. И как только я глаза к небу возвёл – про голову-то я уж упоминал, что она у меня в тот момент окаменела – так сразу прямо перед собой и увидел белое облако подхвостного пуха, который украшал косача сзади. Руку протяни – и можно за ноги схватить!!! Тут же на полнеба отпечаталась могучая чёрная коса тетеревиного хвоста, и в следующее мгновение глаз мой упёрся в огненно-красные брови лесного красавца. Они были до того сочны, что казалось, брызнет сейчас из них алая кровушка фонтаном, и заорёт он своей даме сердца на весь лес, что жизнь за неё положить готов, лишь бы она его выбрала!.. Но заорал не он.., заорал я. Молча так.., от ужаса душой заорал. Без звука, а от того для меня ещё сильнее и громче, потому что ощутил на своём левом плече какое-то прикосновение, а скосив глаз, аккура-а-а-ат у мочки уха увидел дульный срез братанова ружья!.. Бедному тетереву ствол, считай, чуть не в зад вставили! И это шестнадцатый-то калибр!!! И в голос бы я, наверное, заорал, самым что ни на есть благим матом, да не успел, потому что раньше того Колька сосчитал:
«Раз! Два!! Три!!!»……
…А?…. Чего?… Вы спрашиваете как у меня с той поры со слухом? Нормально у меня со слухом, ребята; «ШР – 6 метров», как пишут медики в карточке при профосмотрах. Чего?.. Как мне это удалось? А вы у господа Бога спросите - я другого адресата не знаю – потому что вслед за моим выстрелом в тысячу раз громче ружейного грохота прозвучала братанова … осечка!!! Первая в его многолетней бабахальной карьере, а как потом, много лет спустя, я узнал, - и последняя! Что было бы с моим ухом, бабахни братаново ружьё прямо под хвост пальнику возле самой моей ушной мочки, на то у меня никакой фантазии не хватает, чтобы слова подходящие подобрать, но оно не бабахнуло! Так что с ушами у меня нынче всё нормально. А вот с лицом в тот момент изменения произошли. Потому что оно точно было похоже на рожу идиота! Как только ружьё моё рявкнуло, косач с крыши как заорёт! Да не даме сердца, а всем сородичам:
«Братцы! Нечистая! Спасайся, кто может!»
И «на крыло»!
Думаете, переводчик был нужен с косачиного? Не.., переводчик был не нужен, – ясно всё было без перевода! Ток весь моментально в воздух вместе с «токовиком» и пальнюшками, а братан мой винтом из шалашки. Другой патрон наугад схватил – бух, а пуля попалась: вув-вув-вув с воем вдогонку косачам – мимо! Колька следом; за кустами опять – бух, через секунду – бух, дальше – бух, бух, бух… Дымище!.. Бух - сзади, бух – справа, бух – спереди, - я уж и считать перестал. Минут через пятнадцать всё утихло. Патроны, наверное, кончились. Малёхочко – ломится! Как медведь валёжником трещит да через кустьё. А ещё вперёд его «мать-перемать» на всю округу! Вывалился на поляну, - морда красная, в руках пальник – доконал всё-таки – и на меня все самые «высокохудожественные» выражения обрушил. Что связался он со мной на свою голову, что четверых я ему не дал сбить, что ток разлетелся, а время - и пяти нет, что все патроны расстрелял… А я сижу на пеньке с блаженной физиономией да блаженной же улыбкой и думаю:
«Какая же сладкая музыка льётся из твоих уст! И какое же это превеликое счастье всё это СЛЫШАТЬ!!!»
Колька заметил мою кривую ухмылку и рявкнул ещё грознее:
«Чё лыбиссе?»
А я в ответ с той же юродивой гримассой:
«Я слы-ы-ы-ышу…»
«А што, - Колька мне, - ты до этого глухой што ли был?»
Не дошло! И смысл моих слов до него не дошёл, и то, что произошло – не дошло, и что с моим ухом произойти могло… Поглядел на меня тупо-ошалело, «прокрутил» в голове своей события в замедленном повторе, прояснилась его свирепая физиономия – осклабился. Естественной такой улыбкой, даже виноватой маленько.
«Ты уж, - говорит, - меня прости. Завёлся я… Как того пальника над твоей головой увидел – одно в мозгах: сейчас заорёт. Снимать надо. Срочно! Иначе конец току. Ни о чём другом не думал, только об этом. А как осечка вышла, я и вовсе позабыл про всё на свете».
«Это я понял».., - подхватил я, поводя вокруг головой.
Сизый дым по-прежнему густо окутывал «поле боя», застревая в сосновых ветках, и Колька вдруг громко понимающе расхохотался.
«Батько «бездымку» не даёт; пойдёт, говорит, тебе и чёрный, всё равно хлопотня одна! – давясь смехом, пояснил братан. – А «черняшки» у него до хрена – не жалко. Тем более, если толк есть».
Напарник нагнулся к ногам и поднял сражённого косача.
«Добрая будет варя, - довольно проговорил он, запихивая трофей в котомку. – Ты-то как?»
«Попал…!» - ответил я и перевёл взгляд на землю.
За пеньком, на котором я сидел, лежал поверженный мною косач. Это был крупный красивый петух в великолепном иссиня-чёрном одеянии! Каждое его пёрышко отблёскивало, как лакированное, ослепительной белизны подхвостный пух, казалось, только что был освежён чистейшей пудрой. Ярчайшие густые брови пламенели на полголовы, и только глаза покрывала белесоватая плёнка век, да на кончике клюва застыла маленькая капелька крови. Той самой, кипевшей страстью крови, которая всего несколько минут назад переполняла его разгорячённое сердце бесстрашием и отвагой. Готовностью биться хоть со всем миром, чтобы в честном этом и благородном поединке доказать, что он лучший, лучший, лучший!.. И я подумал: а что же я наделал? Ведь он, может быть, действительно был самым лучшим и красивым тетеревом стаи! Самым сильным и ловким! Самым храбрым и отважным! И я его из ружья… Да в такой-то момент! Когда он, позабыв обо всём на свете, стремился только к одному – доказать своё право на признание. Доказать на глазах у всех в открытом бою с достойным противником. А я? Да – спрятался, да – перехитрил, даже «токовик» не заметил, но ведь всё это было ДО… А потом птичьим пиром правила только одна страсть! Только азарт боя! Только стремление к победе, и никакой осторожности… Утешало одно: косач был сражён наповал. Слишком малО было расстояние, чтобы оставить птице хоть какие-то шансы. Кучно, видать, пошла дробь, и он просто упал под её коварным ударом. И вот теперь у моих ног… И вздрогнул я тогда от пережитого потрясения, от увиденной этой красоты бурного пира жизни, собственными же руками и порушенной! И щёлкнуло в сознании каким-то засовом: «Никогда больше!..»
...С тех пор стреляю только в тире. Из ружья, из винтовки, из автомата – из чего хотите готов потягаться, и смею вас заверить: хлопотно это будет – больше моего на мишени выбить. Сумеете – поздравлю. И шляпу сниму в знак признания, потому что это будет честно. А вот на току… Если попаду ещё когда, то «стрелять» буду только фотокамерой. Чтоб и другие могли увидеть – как это в природе может быть: открыто и честно! И лежачего не бить!!! Ну, какой с него соперник, если он уже лежит?! Даже птицы это понимают и до подлого удара не опускаются. Ну, а тем, кто не согласен со мной – охота, дескать, не нами это выдумано, вся жизнь на этом построена – предлагаю: повесьте чучело тетерева на берёзе в студёную пору, подманите, перехитрите косача. Сумеете, добудете охотничий трофей – ваша правда. И честнее это будет, потому что соперничество будет «на равных» - кто кого - и на душе чище.
Авторский форум:
ВЫСТРЕЛ
Вот если бы историю, которой я хочу с вами поделиться, мне рассказал бы кто-нибудь другой, я бы на него руками замахал: «Дуркуешь, парень! Так даже в кино не бывает!» Хотя всякий знает, что в кино чего хочешь может быть. Но история эта произошла лично со мной, и потому есть чистая правда, хотя на правду с первого взгляда и непохожая. А дело было так…
Была у моего двоюродного брата Кольки болезненная страстишка – палить из чего попало в окружающую среду. Сначала из пугача палил, желательно над чьим-нибудь ухом, потом из «поджигахи» - самопала, значит – уже, бывало, и по воробьям да по банкам. Ещё подрос, – из «мелкашки»: всё равно куда, лишь бы бабахать – а потом уж из ружья. Как на ногах стоять научился, так на другой, наверное, день и палить начал. А уж как, ближе к десяти годам, ружьё в руки попало, тут на один порох было бы семье разоренье. Ладно, что батько у него был такой же шебутной; пороха да дроби у него, как песку в реке, пали сколько хошь – не убудет.
Мне до поры до времени его увлечение было чуждо - шуму много, да и страшновато из ружья-то – но всему, видать, свой срок, и где-то после десяти годов разохотился и я. До «поджигах», правда, у меня дело не дошло – начал сразу с «мелкашки» - зато к четырнадцати годам с ружьём уже управлялся уверенно и по лесам без оного в поисках грибов в сезон охоты уж не шастал. Мало ли на кого в чащобе-то напорешься… На медведка, например, или на волчишку серенького… А то ведь и на мамашу косолапую с отпрысками ненаглядными!.. С той уж «заменой подштанников» не отделаешься, ежели нужного впечатления не произведёшь! И ружьишко тут - весомый аргумент в таком «производстве». Оно, во-первых, самому его обладателю уверенности придаст, а, во-вторых, мамаша косолапая смирёнее будет, коль его увидит. И малышу своему «урок с натуры» преподаст: так, мол, и так, дитятко моё сердешное, этот двуногий хоть и невелик да худосочен с виду, но силёнку при себе большую держит. А силушку – любую! – надо уважать, кто бы её не выказывал! И лучше уж двуногого этого стороной обойти, чтоб от греха подальше. Глядишь, и в смене подштанников нужда отпадёт, и все целы останутся. И совсем при этом не обязательно бабахать; постоять только малость надо твёрдо и уверенно. Так что ружьишек в нашем доме водилось по числу мужиков: мужиков двое, и ружей тоже два. И даром, что одному-то «мужику» и четырнадцать годков ещё «не стукнуло».
На охоту же – на настоящую – я, считай в первый раз, попал всё с тем же Колькой. Весной дело было, аккурат на «майские». Мне тогда ещё только восемнадцатый годочек шёл. Сомустил меня братан на тетеревиный ток. Я, говорит, уже бывал, дело верное – пойдём. Как тут не загоришься? Ток же! Ну, это, кто не знает – тетеревиный турнир в присутствии тетеревиных дам. Сие мероприятие заслуживает отдельного описания, и я вам про него пониже расскажу. А пока что давайте-ка со мной щей похлебаем на дорожку, да оденемся потеплее, а то ведь даром, что май – на севере-то в мае ещё и мороз по ночам, и снег по лесам. Вот лесом-то да в потёмках и рванём. По приморозку да по весеннему ледку на лужах. Почему в потёмках? Да потому, что ток начинается на рассвете, а до той поры до токовища надо ещё добраться и затаиться, чтоб никто не видел. Иначе будешь один «токовать» всё утро сам с собой и время впустую убьёшь. Но Колька в таких делах – калач тёртый, премудрости этой науки своим горбом и пузом изучил, так что положиться на него было можно. Правда, в тот день он был с порядочного похмелья – Первомай всё же – но с похмелья – не пьяный, разница есть, и на дело он был гож.
До места мы с ним дотопали, как и должно быть, ещё затемно. Хорошее место: сухо, красиво, лесочек молодой – знали тетеревиные генералы толк в выборе! Шалашку братанову отыскали – маленькая такая шалашка; в ней, если и стоять, то только на коленях, иначе голова через крышу высунется. Зато во всех других лежачих положениях разместиться в шалашке было можно.
Залезли мы с братаном вовнутрь, и, пока суть да дело, Колька мне всё и «распятнал». Сначала, говорит, «токовик» прилетит. Умри!!! Дышать забудь, потому что это главный начальник и разведчик. Тридцать минут, говорит, он будет обстановку проверять, и если «всё путём», то после этого срока пальнюшки прилетят. Тетёрки, значит. Ну, или курочки – зовите, как хотите, суть не в этом. Главное, что из-за них весь сыр-бор. Ради них тетеревиные кавалеры будут в удали молодецкой состязаться да свои права на потомство доказывать. Этого мне, конечно, Колька не говорил – он парень простой вообще – это уж я сам вам от себя добавил. А что до братана, то после пальнюшек, говорит, ещё несколько минут пройдёт – это, значит, пока они места зрительские займут – и уж тогда только прилетят пальники. И когда драка между ними начнётся, вот тогда и охота начнётся.
«Но стрелять надо одновременно, - Колька меня наущает. - Как бабахнет – они сначала остановятся на минуту, а потом опять в драку, и опять можно стрелять. Но если, не дай Бог, бабахнешь во время остановки – всё пропало. Разлетится ток. А потому стрелять будем по моей команде. Я сосчитаю «раз-два-три» – и сразу стреляй. Понял?»
Чего тут не понять: раз-два-три – и жми курок.
«Понял», - говорю.
«Ну, тогда всё; молчи и жди!» - закончил инструктаж братан.
Ладно, умолкли.
…Всё произошло точь-в-точь, как говорил мой родственник. Где-то около трёх часов утра, ещё в сумерках, прилетел один-единственный пальник. И уселся на самую высокую берёзу. А надо вам сказать, что место это, где мы с Колькой схоронились, было на краю небольшой поляны, со всех сторон окружённой молодыми берёзками и сосенками. Там раньше вырубка была; берёзки-то тово часу поднялись, а сосенки постепенно рост набирали. Вот и вышло, что окружение поляны вроде как двухэтажное: сначала – на первом этаже – сосенки метра по три-по четыре ростом, а над ними уж берёзки раза в два-три повыше. Но тоже ещё вихлявые, молодые потому что. Одна же берёза была явно постарше остальных. И повыше. Вот на неё-то «токовик» и уселся.
И ни звука. Ни шевеления. Только сидит и слушает. Но мы себя ничем не обозначили, и, правда; где-то через полчаса прилетели тетёрки. Ой, ребята-а-а!.. Ну, честное слово, как девки на танцульках!!! Уселись чинненько по второму этажу вокруг поляны – а она и вся-то метров тридцать по диаметру не будет – и давай про меж собой капризы моды и погоды обсуждать! Даже ни бельмеса можно было до этого по-птичьи не понимать, а только послушать, чтобы «смикитить» о чём речь идёт. Сидят, это значит, перещебечиваются, пёрышки серенькие поправляют, почечки берёзовые полузгивают, - женихов дожидаются! А те и налетели, мало погодя. Да со всех сторон! Да разом!! Да штук сто!!! Как ворон на свалку – целая туча! И сразу, без всякого разговора, все в драку!! И все со всеми!!! Батюшки-светы; я как увидал перед собой такое чудо, и про ружьё-то позабыл! Там по поляне трава прошлогодняя торчала; она невысокая такая, но ежели лежишь на земле (а я как раз лежал), то ног у пальников не видно - трава скрывает. И петухи эти, как большие чёрные пароходы, крылья буквой «Ф» загнув, по этой траве и скользили кто куда. Разбежится такой «пароход» в сторону соперника и со всего маху на него как налетит – и лапами! А тот в ответ тоже. Оба подскочат над землёй и лапами, как шпагами, друг друга поразить стараются. Орут при этом по–сумасшедшему, перья во все стороны от ударов лап, а бойцы ничего вокруг себя не видят, кроме соперников. И не важно каких, лишь бы стояли на ногах и были готовы к бою. Но не готовых там, по-моему, не было ни одного, и драка полыхала столь жаркая, что остаётся только удивляться – как это в такой кутерьме пальнюшки ещё успевали выбирать себе «суженых». Про Кольку я вообще забыл, что он есть. И все инструкции его из головы начисто вылетели; сам не заметил, как встал на колени и во все глаза за дивом этим дивным.
Вот уж где азарту-то через край било! Так через край, что даже в человечью кровь передалось. Ещё бы маленько посидел – сам бы, наверное, в драку бросился! Но Колька напомнил… О том, что он есть, напомнил. Я, чувствительно так, вдруг, ощутил его кулак под своими рёбрами и, когда в прозу жизни включился, шёпот его свирепый услыхал:
«Ты будешь стрелять или нет, мать твою за ногу?!»
Посмотрел я на братана, а он уж и щекой к прикладу прильнул, ствол ружейный сразу в четверых направил.
«Да подожди ты! - я ему. – Дай хоть малость посмотреть».
«Ну и смотри, чёрт с тобой, – Колька мне, – а я стреляю!»
И опять щекой к прикладу.
Встрепенулся я, охотничьему азарту поддался, - погоди, говорю; а сам – хвать ружьё да, не долго думая, в двух драчунов и прицелился. Пластаются «мужики» мало не «на убой», до меня никакого дела нет, а я Колькину команду жду. Уж и кончик ружья от напряжения заходил, а родственник всё не считает. Скосил я глаз в его сторону и вижу: братанова четвёрка разбежалась, ружьё он опустил и меня, на чём свет стоит, клянёт, что выстрелить не удалось, а то бы разом четверых. И до того, это, он увлёкся меня «костерить», что громче пальников у него, поди-ко, получилось. Один из «моих драчунов» голову бутылкой вытянул, прислушался и вдруг – фрррр - в воздух, будто вертолёт с места безо всякого разбега, – и мне… на шапку!!! То ли выяснить – нет ли там соперника какого небитого, захотел, то ли ещё чего у него в мозгах в тот момент было, а только обмер я, как статуя, и глаза «под потолок». Показалось. Ошибся я трохи, что пальник мне на макушку уселся. Голова моя почти что в жердь несущую упиралась, а петух на эту жердь и угнездился! Ну, так ведь жердь-то же – не бревно! Расстояние-то до пальника всё равно не велико. И как только я глаза к небу возвёл – про голову-то я уж упоминал, что она у меня в тот момент окаменела – так сразу прямо перед собой и увидел белое облако подхвостного пуха, который украшал косача сзади. Руку протяни – и можно за ноги схватить!!! Тут же на полнеба отпечаталась могучая чёрная коса тетеревиного хвоста, и в следующее мгновение глаз мой упёрся в огненно-красные брови лесного красавца. Они были до того сочны, что казалось, брызнет сейчас из них алая кровушка фонтаном, и заорёт он своей даме сердца на весь лес, что жизнь за неё положить готов, лишь бы она его выбрала!.. Но заорал не он.., заорал я. Молча так.., от ужаса душой заорал. Без звука, а от того для меня ещё сильнее и громче, потому что ощутил на своём левом плече какое-то прикосновение, а скосив глаз, аккура-а-а-ат у мочки уха увидел дульный срез братанова ружья!.. Бедному тетереву ствол, считай, чуть не в зад вставили! И это шестнадцатый-то калибр!!! И в голос бы я, наверное, заорал, самым что ни на есть благим матом, да не успел, потому что раньше того Колька сосчитал:
«Раз! Два!! Три!!!»……
…А?…. Чего?… Вы спрашиваете как у меня с той поры со слухом? Нормально у меня со слухом, ребята; «ШР – 6 метров», как пишут медики в карточке при профосмотрах. Чего?.. Как мне это удалось? А вы у господа Бога спросите - я другого адресата не знаю – потому что вслед за моим выстрелом в тысячу раз громче ружейного грохота прозвучала братанова … осечка!!! Первая в его многолетней бабахальной карьере, а как потом, много лет спустя, я узнал, - и последняя! Что было бы с моим ухом, бабахни братаново ружьё прямо под хвост пальнику возле самой моей ушной мочки, на то у меня никакой фантазии не хватает, чтобы слова подходящие подобрать, но оно не бабахнуло! Так что с ушами у меня нынче всё нормально. А вот с лицом в тот момент изменения произошли. Потому что оно точно было похоже на рожу идиота! Как только ружьё моё рявкнуло, косач с крыши как заорёт! Да не даме сердца, а всем сородичам:
«Братцы! Нечистая! Спасайся, кто может!»
И «на крыло»!
Думаете, переводчик был нужен с косачиного? Не.., переводчик был не нужен, – ясно всё было без перевода! Ток весь моментально в воздух вместе с «токовиком» и пальнюшками, а братан мой винтом из шалашки. Другой патрон наугад схватил – бух, а пуля попалась: вув-вув-вув с воем вдогонку косачам – мимо! Колька следом; за кустами опять – бух, через секунду – бух, дальше – бух, бух, бух… Дымище!.. Бух - сзади, бух – справа, бух – спереди, - я уж и считать перестал. Минут через пятнадцать всё утихло. Патроны, наверное, кончились. Малёхочко – ломится! Как медведь валёжником трещит да через кустьё. А ещё вперёд его «мать-перемать» на всю округу! Вывалился на поляну, - морда красная, в руках пальник – доконал всё-таки – и на меня все самые «высокохудожественные» выражения обрушил. Что связался он со мной на свою голову, что четверых я ему не дал сбить, что ток разлетелся, а время - и пяти нет, что все патроны расстрелял… А я сижу на пеньке с блаженной физиономией да блаженной же улыбкой и думаю:
«Какая же сладкая музыка льётся из твоих уст! И какое же это превеликое счастье всё это СЛЫШАТЬ!!!»
Колька заметил мою кривую ухмылку и рявкнул ещё грознее:
«Чё лыбиссе?»
А я в ответ с той же юродивой гримассой:
«Я слы-ы-ы-ышу…»
«А што, - Колька мне, - ты до этого глухой што ли был?»
Не дошло! И смысл моих слов до него не дошёл, и то, что произошло – не дошло, и что с моим ухом произойти могло… Поглядел на меня тупо-ошалело, «прокрутил» в голове своей события в замедленном повторе, прояснилась его свирепая физиономия – осклабился. Естественной такой улыбкой, даже виноватой маленько.
«Ты уж, - говорит, - меня прости. Завёлся я… Как того пальника над твоей головой увидел – одно в мозгах: сейчас заорёт. Снимать надо. Срочно! Иначе конец току. Ни о чём другом не думал, только об этом. А как осечка вышла, я и вовсе позабыл про всё на свете».
«Это я понял».., - подхватил я, поводя вокруг головой.
Сизый дым по-прежнему густо окутывал «поле боя», застревая в сосновых ветках, и Колька вдруг громко понимающе расхохотался.
«Батько «бездымку» не даёт; пойдёт, говорит, тебе и чёрный, всё равно хлопотня одна! – давясь смехом, пояснил братан. – А «черняшки» у него до хрена – не жалко. Тем более, если толк есть».
Напарник нагнулся к ногам и поднял сражённого косача.
«Добрая будет варя, - довольно проговорил он, запихивая трофей в котомку. – Ты-то как?»
«Попал…!» - ответил я и перевёл взгляд на землю.
За пеньком, на котором я сидел, лежал поверженный мною косач. Это был крупный красивый петух в великолепном иссиня-чёрном одеянии! Каждое его пёрышко отблёскивало, как лакированное, ослепительной белизны подхвостный пух, казалось, только что был освежён чистейшей пудрой. Ярчайшие густые брови пламенели на полголовы, и только глаза покрывала белесоватая плёнка век, да на кончике клюва застыла маленькая капелька крови. Той самой, кипевшей страстью крови, которая всего несколько минут назад переполняла его разгорячённое сердце бесстрашием и отвагой. Готовностью биться хоть со всем миром, чтобы в честном этом и благородном поединке доказать, что он лучший, лучший, лучший!.. И я подумал: а что же я наделал? Ведь он, может быть, действительно был самым лучшим и красивым тетеревом стаи! Самым сильным и ловким! Самым храбрым и отважным! И я его из ружья… Да в такой-то момент! Когда он, позабыв обо всём на свете, стремился только к одному – доказать своё право на признание. Доказать на глазах у всех в открытом бою с достойным противником. А я? Да – спрятался, да – перехитрил, даже «токовик» не заметил, но ведь всё это было ДО… А потом птичьим пиром правила только одна страсть! Только азарт боя! Только стремление к победе, и никакой осторожности… Утешало одно: косач был сражён наповал. Слишком малО было расстояние, чтобы оставить птице хоть какие-то шансы. Кучно, видать, пошла дробь, и он просто упал под её коварным ударом. И вот теперь у моих ног… И вздрогнул я тогда от пережитого потрясения, от увиденной этой красоты бурного пира жизни, собственными же руками и порушенной! И щёлкнуло в сознании каким-то засовом: «Никогда больше!..»
...С тех пор стреляю только в тире. Из ружья, из винтовки, из автомата – из чего хотите готов потягаться, и смею вас заверить: хлопотно это будет – больше моего на мишени выбить. Сумеете – поздравлю. И шляпу сниму в знак признания, потому что это будет честно. А вот на току… Если попаду ещё когда, то «стрелять» буду только фотокамерой. Чтоб и другие могли увидеть – как это в природе может быть: открыто и честно! И лежачего не бить!!! Ну, какой с него соперник, если он уже лежит?! Даже птицы это понимают и до подлого удара не опускаются. Ну, а тем, кто не согласен со мной – охота, дескать, не нами это выдумано, вся жизнь на этом построена – предлагаю: повесьте чучело тетерева на берёзе в студёную пору, подманите, перехитрите косача. Сумеете, добудете охотничий трофей – ваша правда. И честнее это будет, потому что соперничество будет «на равных» - кто кого - и на душе чище.
