Золотой лауреат конкурса - Здесь:
Авторский форум:

МЯЧИК
Песнь о собаке

- Ты гли-ко – Яшка Макарёнок! - рослая моложавая женщина почти перестала налегать на ручку пилы и с удивлением направила свой взгляд куда-то вдаль.
- Дерьгай! – раздражённо фыркнул на неё напарник. – Чё вытаращилась!
- Яшка, говорю, Макарёнок, кажется, идёт! - опять повторила женщина и отпустила ручку инструмента.
- Где? - остановился и её напарник, глянув в лицо женщины.
- Вонде вон! – протянула она руку, глядя за спину мужчине. – Охти! Ну-кося, да и в одной рубахе!
Напарник обернулся назад и увидел на заснеженной дороге невысокого коренастого мужичка, бодрой развалочкой шествующего в направлении пилящей дрова пары. Мужичка, несмотря на явно не весенний 20-градусный морозец, шествующего в одной рубахе.
- Здорово живут, православные! - широко улыбаясь, возгласил мужичок ещё на подходе.
- Здравствуй, здравствуй, Яков Макарович! – приветствовала его женщина. – Ты что это: отэдакой мороз стоит, а ты – в одной рубахе?!
- Ну, уж и мороз! – делано хохотнул тот, подойдя между тем вплотную. – Эдаки ль морозы в тундре-то бывают! Здорово, Микола!
Он протянул ладонь снявшему рукавицу мужчине и крепко пожал его руку.
- ЗдорОво! – приветливо улыбнулся и тот, отвечая на рукопожатие. – Откуль ты взялся тутока да в эку пору?»
- Как – откуль? – мужичок был явно навеселе и весельем этим щедро делился со всем белым светом. – Из тундры, знамо дело, откуль ишо-то!
- Дак ведь не времё бы.
Яков Макарович Сыромятников был единственным из всех мужиков большой деревни, не похожим ни на кого ни внешне, ни по характеру. Невысокого роста, вроде бы щупленький он, однако, заводился с полоборота на любой работе и ломал её так, что и не всякий здоровяк бы мог за ним угнаться. Такого же заводного был он и характера: в любой компании свой «в доску», «рубаха-парень», с которым можно было бы и поговорить и поллитровочку распить, он, однако, не раздумывая, чуть что не по нём, бил в ухо со всего размаху любого и каждого, невзирая ни на звания, ни на положение, ни на возраст, ни на габариты противника, наконец, что, конечно же, было совсем немаловажно при скромненьких-то размерах самого Яшки. Бил без сомнения, не давая никому опомниться. И не всяк мужик осмелился бы сразу сдать ему при этом сдачи, ибо в таком случае «Макарёнка» было бы и вовсе не остановить ни ножом, ни топором, ни какой другой уразиной. Потому как Яшка при получении сдачи на все эти запретные для «разговоров» середь мужиков деревни инструменты уже никакого внимания не обращал, а шёл на своего противника неостановимым буром, покудова не повергал его в окончательное лежачее положение. Ну, а лежачий – он тебе уж не противник. Лежачего в деревне не бивали отродясь! И пальцем даже или чем другим ещё его никто не трогал, ибо занятие это – бить лежачего – считалось середь мужиков деревни пакостью первостатейной, и замеченный, не дай Бог, в этом неблаговидном деле лишался мужицкого звания пожизненно. Сдавали, конечно, «Макарёнку» сдачу мужики – ну, а как же иначе? Иначе уж ты и не мужик совсем, коли остался хоть кому-то должен в «ухобойном» деле… Но сдавали с оглядкой. Памятуя про Яшкин характер, сдавали умеренно, как бы извинительно даже – нельзя, дескать, никак иначе, Яков Макарович! И Яшка, понимая всё это и уважая деревенские порядки, «вылезал из кожи» не всяк случай. Так, тоже разве что для соблюдения порядка ещё по паре раз заедут по уху друг другу спорщики полновесными кулаками - да и угомонятся за «стопочкой»…
Главное же отличие Яшки ото всех остальных мужиков было в том, что исчезал он с постоянного места жительства, как только заканчивалась уборка картошки и наступали холода. Словно перелётная птица, вот уж много лет на каждую наступающую зиму он уезжал, но, в отличие от птиц, не на жаркий юг, а на самый крайний север, в бесконечную северную тундру. Там, на многочисленных озёрах всю зиму до тепла рыболовецкая артель, в которую он нанимался, ловила рыбу, зарабатывая на лютых морозах и пронизывающих до костей ветрах денег на каждого своего члена гораздо больше, чем зарабатывал любой мужик деревни за весь год. Появлялся Яшка из своего странствия никак не раньше конца мая, к самой что ни на есть поре вспашки огородов и высадки картошки – единственного оставшегося доступным для дома хлеба, который ещё можно было вырастить в колхозном раю на приусадебном участке и дать тем самым пропитание семье. Раньше этого срока про Яшку и не вспоминали. И тут нате: на дворе ещё только середина марта, а Яшка - он уж вот он! В серых катанцах вместо унтов, без шапки и в одной рубахе!
- Ну-кося, пойдёмте-ко хоть в избу! – засуетилась женщина и первой засеменила ко входу в дом. – Студено ведь тутока.
Её напарник и по совместительству хозяин дома убрал пилу в садник, возле которого они с женой и подналадились разделать на чурочки воз привезённого накануне елового сушника и повторил приглашение:
- Ну, пойдём, Яков Макарович, побаём хоть маленько.
Они прошли в просторную рубленую избу деревенского «шестистенка» и уселись на лавки. Яшка поставил на пол порядочного размера холщовый мешок, наполненный чем-то твёрдым, и как-то неопределённо развёл руками. Большой серый пёс, следовавший за ним по пятам, тут же улёгся рядом с мешком и положил голову на лапы.
- Где это ты ево надыбал? – памятуя, что у Яшки отродясь в домУ никаких собак не водилось, полюбопытствовал первым делом Микола.
- В тундре – где ж ишо! – как будто только в тундре и могут водиться обыкновенные собаки, сообщил Яшка.
- Неуж из самой тундры вёз?! - усомнился хозяин дома.
- Было за што…
Яшка как-то загадочно умолк и почесал своего четвероногого спутника за ухом.
Дивно сделалось Миколе. Ещё никто в деревне никогда не замечал, чтоб Яшка «Макарёнок» как-то особенно бы привечал живое существо. «Палка – вот самолучший инструмент для всякой ласки! – говаривал, бывало, Яшка при упоминании о животине. – Собака палку уважает и любого слова лучше понимает, стОит только замахнуться!» А тут, на-кося, за ушком почесал! Да и загадкой как-то поглядел. Это уж, пожалуй, отдельного разговора стОит.
- Ну-кося, ты, Манька, ставь-ко самовар-от! – громко скомандовал он хозяйке.
- Да уж поставлен! - отозвалась та.
С раннего детства усвоившая неписаную заповедь гостеприимства, предписывающую ей – хозяйке дома – при появлении желанного гостя первым делом самовар на стол, она, даже не задумываясь, исполнила то, что и должна была исполнить, едва лишь открыв дверь в избу. Очень скоро старинный медный певун, пыхавший жаром таким же, как и жар сердец гостеприимных хозяев, занял место посреди стола. И мужики, перебрасывавшиеся до этого ничего не значащими фразами, скучковались под образами на божнице в переднем углу по обе его стороны.
- Там где-то поллитровочка ишо, кабыть, была в шкафу – достань-кося! - полуспросил-полупопросил хозяин дома.
- Как не быть! – поддержала настрой мужа Мария. – Есть, конешно!
Она выставила на стол запечатанную в сургуч бутылку водки, подала стопочки, и мужики, оживившись, страстно потёрли руки.
- Ну, а теперь, Якуня, будь добёр, уважь, - выпив «за здоровье» и крякнув при этом, попросил Микола. – Как ты в эку пору - и уж дома? Сам жо раньше нам говаривал, что в это время в тундре самолучшая рыбалка. Ноне что, разе не так?
Яшка поддел вилкой маленький грузелёк из большого блюда с грибами, не кусая, закинул его в широко раскрытый рот и задумчиво как-то зажевал. Микола внимательно глядел на гостя и ждал.
- На той нидиле дело было, - доконав закуску и тяжело вздохнув, начал Яшка. – Поехали мы, как всегда, на Бело озеро. Там в эту пору года лучше всех ловился сиг, ну, мы и стали там лагерем. Рыбы с первых же замётов взяли столько, что и на возу не увезти! Умом прикинули – погода хорошая, собаки в силе – надо уловленное на рыбзавод. Опять же, провианту надо бы добавить – по всему видать, надолго тут рыбачить хватит. Спиртику, само собой, - без этого продукту в тундре пропадёшь - ну, я и поехал. Езды там так-то бы и недалёко – километров, может, двадцать пять - на мало, бУди боле. Но зимой да в тундре много не наездишь. И мы завсегда на это дело клали три дня: в один день туда, назавтрие – сдача рыбы; а на третий день уж взадь. Но в этот раз всё как-то шибко гладко вышло у меня; на часах ишо только одиннадцать, а я на другой день уж все дела изладил. И даже выпить уж успели с мужиками. И погода-то хорОша - главно дело, и день-от прибыл знатко - вот я и решил, што нечево мне тут без дела прохлаждатьча. Надо взадь ехать да рыбачить дальше. ДО ночи-то всяко уж доеду. Ну, и поехал.
Яшка опять тяжело вздохнул, очевидно, припоминая как было дело, и продолжил:
- Отъехали мы, это значит, от жилого-то места и тут чую я, што развезло меня от выпитого да и шибко. Покуда вгорячах-то с мужиками то да сё, мне было незаметно, а как посидел-то сидя в нартах да без дела, чую – всё! Голова ишо маленько соображает, а уж тело – ну, нисколечки не уньжаёт! Вот будто бы как ватное всё сделалось – и не пошывилитьча! Притулился, это значит, я на нартах сзаде, и одна только думка в голове: только бы на повороте где каком да не свалитьчя. Руками-то ишо бы думал хоть за што-то зачипитьчя, да какоё там! Нарты-то ведь загружёны, шибко не ростенисся - ни на печи.
Яшка безнадёжно махнул рукой, подчёркивая свою недавнюю беспомощность, и замолчал. Молчали и хозяева, чувствуя, что вот-вот откроется перед ними что-то неведомое и, может, даже страшное. Мария даже от печи из-за заборки вышла и, плечом в неё уперевшись, выстала чуть не посередь избы недвижимым столбом, боясь хоть слово пропустить. Всё затихло в ожидании продолжения.
- Ну, дак вот, - заговорил опять Якуня, - отъехали мы, это значит, от жилого-то места, и вижу я, что бы погода-то, как вроде, стала портитьчя. ЗаморочИло, ветерок заподувал – да и порядошно-то как-то сразу. Мы в тундре-то не первой день да и не первой год жо; знаём уж что это дело кончитчя пургой в само ближайшо время, но мне уж было тут не выбирать. Одна лишь думка в голове: доехать бы скоряя.
- А заблудиться-то ты разе не боялся? - со страхом в голосе спросила Мария. – Ведь тундра жо…
- Ну, этово-то у меня и в думах не было! – успокоил её Яшка. – Дорогу-то домой кобыла – и та найдёт, а уж собаки и подавно. Я только думал – не свалитьчя бы где с возу. Наст-от, хоть и гладкой, но да я-то пьяной! Так оно и вышло: на подвороте на каком-то тряхонуло нарты-то, и я, как блин со сковородки, на снег-от и слетел! Собачки, гляжу, мои дальше побежали с возом, а я и на ноги-то встать уж не могу. Да што на ноги - на колини-то встаю - дак и то-то сваливат! Ведь чуть не по поллитра спирту-то на брата «раздавили» с мужиками! Ухнул ишо напослиде, перед тем как в снег-от повалитьча – да и всё!
- Чего – всё-то? - не утерпела с вопросом Мария, широко раскрытыми от ужаса глазами уставившись на рассказчика.
- Всё – оно и есть всё! – развёл руками тот. – Хана мне, значит! Занесёт в пургу-то снегом - до тепла тя ни найдёт нихто ни в жизть, покудова не вытаёт на солнышке кусок какой, который за зиму песцы ли, волки ли не доедят!
- Охти-охти-охти! – всплеснула руками хозяйка дома. – Тэка-то беда-то! Тэка-то беда-то!
- Ну, дак вот, - довольный произведённым эффектом, продолжил рассказ Яшка, - выпал, это значит, я из нарт - и ничего уж не могу. Башка бы ишо варит хоть маленько, а уж ноги али руки – ну, нисколечко не уньжают. И в сон такая тяга, што ни приведи Господь! А зыряне да самоеды ишо в первый год рассказывали нам, што первый это признак скорого замерзания – тяга ко сну. Вроде как бы хоть не шибко бы заметно было человеку замерзать, коли во сне. А у меня уж и глаза зашурились. Ну, говорю себе, Яков Макарович, пришёл твой последний час. Отмучался ты на сей грешной земле. Занесёт тебя сейчас тут снегом, заколиёшь ты, покуда протрезвеёшь, и могилку твою даже не найдёт никто.
- Охти-охти-охти! – опять не выдержала живописных подробностей Мария. – Да как жо ты там спасся-то?
Вместо ответа Яшка опять почесал зачем-то за ушком мирно лежащего пса и продолжил:
- Зашурил, это значит, я глаза-то и вот (веришь-нет) молитву сотворил! Господи Иисусе и всё такое прочее, спаси, дескать, и помилуй! Уж как мог, дак так и сотворил, хоть, как и все мы грешные, по самы уши уж, поди-кося, погряз в грехах-то. Только, это значит, я с молитвой-то закончил, чую – в нос-от прямо хто-то мне лихтит! Глаз-от отворил, а рядом с носом-то моим да волчья морда!
- Охти! Охти!! Охти!!! – уж в полный голос вскрикнула от ужаса Мария.
- Я сперва-то успел ишо подумать: шибко скоро-то уж как-то волки-то тут оказалися, а он-то, ну-кося, меня да языком! Да прямо по носу-то моему!!. Тут-то я и смикитил, что вовсе это и не волк, а Мячик. Вожак в упряжке наш!
При слове «Мячик» тихо лежащий пёс оторвал морду от лап и внимательно поглядел на Яшку.
- Хороший! Хороший! – ласково проговорил «Макарёнок» и вновь потрепал животное за ушком.
Пёс благодарно принял ласки и снова успокоено положил голову на лапы.
- Кличка у ево такая – Мячик, - пояснил происходящее Яшка. – Счас-то он не шибко на ево похож, а в тундре-то в мороз как зашерстеет – чисто мячик круглой сделаитча! Только на ногах.
- Ты лучше дальше нам россказывай, што было», - тоже, видимо, горЯ от нетерпения, подтолкнул «Макарёнка» Микола.
- А што дальше, - Яшка развёл руками, - дальше ежели бы мне хто рассказал про эдако, дак я бы нА смех ево поднял! Чистой бы брехнёй назвал рассказ евонный, потому што так-то не бывает ведь!
Яшка умолк на мгновение, будто примериваясь к основной части своей истории, и вдруг залпом выпалил главное:
- Лизнул он, это значит, меня в нос, глаза мои открытые увидел, ишо раз лизнул, а после соскулил – а я-то уж ничем не шевелю ему в ответ – и он вдруг как-то по-особому как взлаёт! Да вдругорядь!! И мне прямиком на грудь своим-то брюхом лёг! Я и подумать ничего уж не успел, как вся компания собачья на меня и повалилась! Облепила меня со всех сторон, все места мои укрыла с головы до пят, друг к дружке собачки все мои прижалися и все затихли. А мне тепло так сразу сделалось, как будто под одьялом ватным! И, што главноё, не душно ведь нисколечко! Вот, как скрозь марлю, через ихну шерсть дышу и никакой задёржки нет в дыханьи! Я и уснул сразу жо.
Ни словом не обмолвились, потрясённые слушатели молчали, уже понявшие и оценившие всё, что произошло с их односельчанином и что могло произойти с ним. Только частое, возбуждённое заново пережитым дыхание рассказчика нарушало установившуюся тишину.
- Сколько мы проспали – этово уж я не знаю, - заговорил «Макарёнок» после паузы. – А только как-то жо отворил я глаза и сперва даже-то не понял, где жо это я и што со мной. Всё вокруг в шерсте собачьей, темень – глаз коли, но в теле вроде бы места все чую. Ну, думаю, как вроде бы живой. А спина затекла-а-а – ну, просто камень-камнём! Только это я пошывилился, чую – вся собачья шерсть на мне как будто ожила. Собачки все вскочили, и мне сразу свЕтло сделалось. Оказывается, уж утро наступило так-то бы, но нас-то замело всех в одной куче – ни хрена под снегом-то не видко! Да и куча-то большая – целу ночь мело бесперестанно. Ну, гляжу, собачки мои отряхнулись, потянулись да и на меня уставились. И ближе всех вожак ихной: стоит и смотрит на меня – как, дескать, ты, хозяин? Я ишо скоко-то полежал, покудова сообразил, чево к чему, ну и дотункал, што собачки-то мои со мной вмистях в одном сугробе ночь прокоротали всю и жизнь мою спасли! Да кабы жизнь только одну! Оне ведь и здоровьё-то моё мне сохранили под своими шубами!!! Укрыли все места мои от ветра да мороза, как одьялом меховым – я и целёхонёк!
- Охти! Охти!! Охти!!! - раздалось знакомое восклицание хозяйки.
- Тут-то меня и проняло! – продолжил рассказчик. - Так проняло, што, веришь-нет, я на колини встал и так-то, на колинях, к Мячику-то и подполз. Голову евонну обхватил и прямо в нос ему своими-то губами!! Вот как бабу всё равно што!.. «Собачка ты, - говрю, - моя дорогая! И как это только ты здогадался-то до эдаково?! Ведь человек-то бы не всяк, поди-кося, до эково додумался!» А он-то, ну-кося, всё понял! Всё оценил и такую вот команду своим подать сумел – меня укрыть!
Голос Яшки предательски дрогнул, голова опустилась низко-низко, словно бы опять он захотел бы дотянуться до лежащего пса и наградить его запредельной, только что описанной им лаской, но лишь рука его в очередной раз погладила животное по голове. Умный пёс оценил всё по достоинству, поднял голову и протяжно лизнул хозяина по ладони мягким тёплым языком.
- Ведь это ж надо было животине «дошурупить» до такого! - Яшка коротко, явно стыдясь настигшей его слабинки, ерзанул рукой по предательски завлажневшим глазам. – Они же убежали ведь сперва вместе с упряжкой. Ведь как-то жо учули, што меня в ей нет, а только груз один. Ведь как-то жо заворотились, розыскали как-то жо меня! Ведь поняли, што я беспомощный совсем и заползти на нарты не могу. И, главно дело, как-то здогадалися жо, што я тут в снегу-то околею на морозе да ветру и что укрыть меня всево вот так вот надо, чтоб спасти! И ведь собой жо были жертвовать готовы – вот што главное!!! Ну-кося, ведь замело-то нас всех как! Не сразу и увидишь, коль не знаёшь, да и волки жо! Вот как вот это всё да в человечью голову-то поместить?! Ведь тут выходит, парень, что собачий разум уж никак не хуже и не мене человечьего! Одна только нехватка, что сказать он ничево тебе не можот – не дал Господь Бог человечьего разговору. А про меж собой-то вишь ведь запросто договорились как! Гав, гав – и всё! И никаких тут боле слов не надо: все упали на меня, как по команде, и будто одьялом с головы до пят закрыли!
Яшка опять неловко ткнулся кулаком в глаз, и слушавшие его хозяева окончательно обомлели. Да что это с Яшкой-то? Да тот ли это «Макарёнок», который раньше окромя большого батога никаких иных способов общения с животиной и не знал! Который что на овцу, что на поросёнка и даже на быка-севогодка с одним ножом шёл, нисколько не боясь, что рогом тот его к стене припрёт или подымет! Яшка, который (было дело) как-то в зиму вывернулся, изловчившись, из-под берложного медведя и утыкал-таки его всё тем же ножом! Остаток времени до тёплых дней лежал, правда, лежмя потом, залечивая борозды да дыры на всём теле, оставшиеся ему в наследство от медвежьих когтей и зубов, но ведь выжил же! Яшка, который напоролся как-то в одиночку на тюремную сбежавшую шпану, и они вчетвером да на него с ножом напырнули! «Убил гада топором! – его слова. – А остальные разбежались!» Да тот ли это «Макарёнок» - главный деревенский забияка, на которого все мужики остерегались наскочить, хоть он и был не шибко корпусный?! И, ну-кося, да этот Яшка кулаком елозит по глазам!!! А те-то, те-то – надо же – и замокрели! Тишь в избе воцарилась такая, что слышно стало как зашебуршились тараканы по щелям за печью! А Яшка - хулиган и забияка Яшка «Макарёнок», забубённая бесшабашная головушка – опять к лежащему псу потянулся и в который уж раз за короткое время за ушком его потрепал. Молча, чтобы уж совсем, видать, не выдать своё смятённое состояние.
- А дальше-то што было? - еле выдавил из себя хозяин дома.
- А што дальше, - опять развёл руками Яшка, - дальше я сел на нарты, и мы вскорости доехали до места.
Вот так вот: просто, как раз плюнуть – взяли и доехали. И как будто ничего в дороге не случилось. Как будто бы и не был сам рассказчик на волосок от гибели!
- Выпряг я собак, воз разгрузили, и в тот же день я мужикам сказал, што боле тут я не остануся ни дня! Хватит – решил: одинова смилостивился надо мной Господь, другого раза ждать не надо. И на другой же день мы с Мячиком ушли.
- Куда?! - ахнула Мария.
- На рыбзавод – куда ж ишо! Контора там у нас была.
- Пешком-то?!
- А чево? - удивился Яшка. – С эдаким-то другом, как мой Мячик, ничево не в страх!
- Дак ведь далёко-то?
- Дак мы жо налегке! Опять жо, я тверёзый…
- А снег-от!
- Дак в эту пору насты-то по тундре - как настилы на полу! Да ведь и я на лыжах.
- А собачку-то как жо отпустили? – вклинился не менее потрясённый рассказом хозяин. – Ведь он же вожак.
Тяжёлым вздохом ответил на это Яшка, снова поглядел на своего четвероногого спутника и вдруг ответил совсем коротко:
- Он сам выбрал.
- Как это?
- А и не приведи Господь как! – опять вздохнул Яшка. – Я и хотел бы с ним пойти, но понимал, что он – вожак упряжки. А он-то тоже; видно, што замаялся. Сперва-то вроде как бы и за мной… Потом остановился, назад смотрит на своих, а собачки-то евонные – спасительницы мои – столбиками прощальными выстали и, как одна, печально так на нас глядят. У меня и то-то всё в нутре перевернулось, видя эко - все ведь всё поняли. Сам-от я чуть уж не взвыл по-волчьи от ихного расставания! Они ему глазами на прощание: как же мы теперь-то, дескать, без тебя? А он им теми же глазами: не могу, мол; долг мой собачий мне иначе поступить не позволяет. Мы ж его спасли, неужто одного теперь отпустим? И пошёл со мной. А после уж и я его не отпустил назад одново в тундру… Друзья друзей не продают! И в тамбуре бы я готов был ехать вместе с ним, как не пустили бы в вагон, но оказалось, што и в поезде жо люди тожо есть середь проводников – пустили нас. С тех пор, вот, мы и вместе.
Опять всё утихло. Теперь уж окончательно. Застыла неподвижно потрясённая рассказом хозяйка, будто вознамерилась подпереть пошатнувшуюся неожиданно заборку у печи, закаменел сидящий за столом хозяин, и только Яшка, в очередной раз нагнувшись, погладил Мячика по голове.
- Давай-ко мы, Микола, с тобой выпьём ишо по одной, - вдруг предложил он.
Хозяин встрепенулся, наполнил стопочки, протянул одну из них «Макарёнку» и уставился на него в ожидании.
- А выпить я хочу с тобой за здоровье этого вот пса! – как-то торжественно, будто партийный секретарь на первомайской демонстрации, провозглашающий лозунги, чего за ним никогда не водилось, проговорил Яшка. – Потому как чище они всех нас – людей – душой, честнее и уж точно во сто крат надёжнее! И учиться нам у них этому – не переучиться никогда! Пусть он живёт хоть ишо сто собачьих лет и, можот, хоть ишо бы одново таково жо вот грешника-бродягу, как и я, чему-нибудь да доброму научит – такое вот моё слово!
Мужики с особой торжественностью чокнулись и опустошили стопочки. Яшка поставил порожнюю посуду на стол и вдруг совершенно неожиданно объявил:
- Я вам тут вот сижков принёс мороженых.
И пхнул мешок, лежащий на полу, ногой.
- Из самой тундры вёз! На память вроде как себе о происшедшем, а теперь и вам. Скусная рыбка – ей-Богу! Поешьте да вспомяните. А нам, пожалуй што, пора.
Он поднялся с лавки, пёс мгновенно вскочил с полу на лапы, в полной готовности следовать за Яшкой хоть к чёрту на рога, мужчины обменялись крепкими рукопожатиями, и «Макарёнок» с Мячиком вышли из избы.
Р.S. Намного пережил Яшка своего спасителя. Около восьми лет прожили они бок о бок неразлучной парой. Куда Яшка – туда и Мячик. Яшка в лес – Мячик за ним. Яшка на пьянку с мужиками – Мячик за ним. И не приведи Господь во время этого «мероприятия» кому-нибудь из мужиков, «раздавливающих» поллитровочку, на Яшку замахнуться кулаком – тут же Мячик такой предупреждающий рык издаст, что не только кулаком махать забудешь как, но и протрезвеешь сразу! С другой стороны: стоит только хоть какой собачьей своре кинуться на Мячика – Яшка тут как тут! Хоть голыми кулаками готов лупить любого, кто к его собаке прикоснётся! Хотя, вообще-то, немного находилось по деревне псов, которые осмеливались встать на пути Мячика к понравившейся ему загулявшей сучке – сшибёт нараз любого! Со сворой-то, бывало, расправлялся, хоть и ранен бывал – всё-таки на любовные-то дела Яшка своего любимца отпускал одного – а не то что-что! И так вместе все восемь лет.
И только на последнем году Мячик сдал. Лежит, бывало, на полу в избе и грустными-прегрустными глазами на хозяина своего смотрит. Тот подойдёт, погладит, а пёс скульнёт в ответ извинительно и голову отвернёт. А вскорости и вовсе запросился в последний путь: не может собака позволить себе осквернить своей кончиной место, где она жила и где её кормили! Впротиву это собачьей чести. Уходит она из дому навсегда, и люди говорят – пропала. Пропала – значит померла. А где нашла кончину животина, где её могила – да кто ж его знает? Это же ведь собака. Не человек же… Яшка эту просьбу понял сразу – как-никак восемь лет бок о бок, даже собачий язык наловчился «Макарёнок» понимать – но друга своего из дому не отпустил. Уж так сжился, что не разрешил уйти. Вместе, дескать, до последнего твоего часу будем. Пёс на другой день и околел. В саднике, правда, а не в избе, но всё равно в домУ. В тёплую пору года дело было. Яшка ему могилку выкопал за банькой на краю обрыва, с которого далеко-далеко на много десятков вёрст вокруг весь лес – любимое собачье обитание – был виден, и в могилке этой животину и похоронил.
Весь год прожил он сам не свой, пить с мужиками перестал, а через год пошёл на могилку друга и спасителя своего четвероногого и памятник на ней ему поставил. Простой, правда, деревянный, как и на людских могилах ставили во всей деревне, но по всем правилам. Эдаких почестей никому из почивших от Яшки ещё никто в деревне не видал.

Вместо эпилога

История сия, мною выше описанная, приключилась с реальным жителем деревни Едома, что на Северной Двине, вернее на её берегах, Василием Михайловичем Сырорыбовым по прозвищу «Чивкунёнок» в марте 1960 года. Был он мужем моей родной тётушки, а значит, и моим сводным дядюшкой, и было ему от роду на тот момент 49 лет. Участвовали в ней на правах хозяев дома мои родные отец и мать, пилившие возле дома дрова, а я – десятилетний пацан – относил в садник отпиленные ими чурочки. За подлинность рассказанного и увиденного я могу, таким образом, поручиться головой.
И всё бы ничего, и можно было бы употребить и подлинные имена героев, но тогда бы по законам жанра мне пришлось бы повторить и всё произнесённое рассказчиком (документ - так уж документ), однако ж лексика его в «русскоязычном варианте» была столь крепка, что никакие уши даже самого словоустойчивого слушателя её б не выдержали и повяли б в одночасье навсегда и безвозвратно, повиснув, как у африканского слона.
Сам же Васька после похорон четвероногого друга промаялся ещё года четыре-пять, не в силах подыскать ему замену, ибо новую собаку не хотел – она напоминала Мячика и рвала душу. А всякая иная животина ему не походила по характеру. Пока, наконец, в разгар уже семидесятых, не завёл он себе маленького бычка холмогорской породы, вознамерившись выкормить из него производителя. Холил и лелеял его, как и почившего Мячика, за что бычок платил собачьей же привязанностью к хозяину, а потом и любовью и бегал – а поздней ходил – за ним по деревне безо всякой верёвочки, слушаясь и понимая с полуслова. Производитель из него получился отменный! Почти в тонну весом, и все коровы округи чуть ли не по-кошачьи мяукали от его ласк, едва выдерживая, однако, его вес, но предпочитая всё равно Васькиного бугая всем иным соплеменникам. Потому как бычки от него получались отменно резвые, быстро растущие, а телушечки, вырастая до коровы, давали уж никак не меньше 25 литров молока на день! Ничего не поделаешь – порода!
С Васькой же, однако, несмотря на всю их дружбу и взаимную любовь, получился у быка однажды конфуз, когда бугай вдруг запротивился хозяйским намерениям перевязать (привязать, значит, на верёвку ко вбитому в землю колу) его на отаву, оторвав от высокой аппетитной травки, которую быку же и скосить на сено задумал Васька. Запротивился и (а уж кто-кто, но быки-то это умеют) упёрся всеми четырьмя копытами, пытаясь доказать своё право на выбор пищи. Ваське же права качать со стороны кого бы то ни было во все года чревато было тяжкими последствиями для любого «правозащитника», и он немедленно замахнулся на зауросившего бугая кулаком. Только замахнулся… Быку, однако, этого движения оказалось достаточно для достижения боевого состояния, и он немедленно послал хозяина в глубокий «нокаут» одним лёгким движением могучего рога! И всё бы ладно: Васька на земле, в лежачем положении, по всем мужицким правилам деревни в полной безопасности, но правила-то эти бугаю были столь же знакомы, как и китайские иероглифы. А натура-то бычачья… Вот он и взялся по-бычачьим правилам катать рогами Ваську по отаве, которую тот, вдруг, да вздумал бугаине предложить на завтрак. И укатал бы его там уж окончательно – много ли хрупкому, в общем-то, человеческому телу надо да ежели его ещё и бычьими рогами по полю катать? Но, на Васькино счастье, погодились близко мужики и отстояли забияку деревенского от разъярённого животного. Васька первым делом, как очухался, отдал приказ: быка на мясотрест! Сам же после того ещё долго по больницам провалялся, пока кости все его срослись да раны затянулись.
Но опять же выжил! Как и после роковой встречи с берложным медведем выжил! Лет после того ещё 12 прожил – может, больше. Я его в последний раз видал где-то на рубеже 70-х – 80-х (точно уж не помню, когда именно: летами да наездом потому что в ту пору бывал на родине), когда уж был он на грани седьмого и восьмого десятка прожитых годов, а уж больше всё. Что потом с ним стало? Где свой смертный час он встретил? Где его могилка? Этого во всей деревне уж никто бы не сказал, потому как и не знал. А нынче и от деревни одни воспоминания остались: всю смело большим пожаром в 94-м, и жители её - кто умер, кто уехал куда глаза глядят. Видать, как и его четвероногий друг хотел когда-то, ушёл Васька из дому, чуя свою близкую кончину. Не схотел своё жилище смертью омрачать – да и пропал. И сын его – ровесник мой – тоже через несколько лет пропал и тоже неизвестно где. Вот так вот ещё бывает в жизни. Недаром говорят, что она очень многогранна. Хоть философствуй тут, хоть нет, а факт – есть факт.