Дипломант конкурса - ЗДЕСЬ:
Авторский форум:
СТИМУЛЯТОР БОЯ
– На старт! Внимание! Марш! – грозно рявкнул отставной боцман Семеныч и дернул веревку, придавая корове Дусе ускорение.
Старая животина натужно простонала в ответ и выбралась из коровника.
– Уже лучше, – одобрил хозяин и потрусил по заснеженной стежке в сторону калитки.
Откровенно говоря, ускорял он больше себя. Но откровенничать было не с кем. Не с коровой же беседы разводить! А больше в округе не находилось ни одного заинтересованного собеседника. Три глухие старухи да державшаяся особняком молодая пара.
Разве что летом оживала деревня. Дети, внуки, правнуки, племянники, сочувствующие. Наезжали по выходным и в отпуска. Пололи грядки, косили траву вдоль участков, собирали вишню. Шумели за общей семейной трапезой и на речном берегу. Сновали туда-сюда. Красили, ремонтировали, облагораживали.
К Семенычу тоже наведывались. Чаще внуки. Те, что помладше. Сына с невесткой работа в городе держала. Дочку – заграница. Старших внучат – молодежные интересы. А Ромка с Владом частенько наезжали. Не столько помочь, сколько вольготно время провести. Дед тебе не мама с папой. Ему не досуг внуков выстраивать. Своих забот хватает.
А мог бы – тридцать лет на флоте отслужил. От мичмана до боцмана северные моря вдоль и поперек прошерстил. Матросов держал аккуратно. Награды имел государственные. И благодарности всякие. Комиссовали по болезни. А то еще бы послужил. Море ему главным домом было.
С личной жизнью не заладилось. Кому больной мужик нужен? Жена, подрастив ребятишек, указала бывшему моряку на дверь:
– Раньше хоть деньги в дом возил, а теперь с тебя толку ноль. Езжай к матери бока отлеживать.
Он и поехал. Прижился. Жена как-то назад звала – не вернулся.
– Не челнок я от швейной машинки, чтобы туда-сюда сновать. Мне и на родине хорошо. Живите уж сами.
Семенычу и вправду хорошо жилось в родительском доме. С утра матушкиных драничков с парным молоком навернет, и в лес. Весной сок заготавливает, летом ягоду, осенью грибы, зимой дрова. К обеду вернется. Борща похлебает, домашней колбаской заест. Газетку на скамейке под жасмином полистает, с соседом о политике через забор переговорит. Двор в порядок приведет, воды в баньку натаскает. С отцом побалакает. Ну чем не жизнь!
Жаль, что быстро все кончилось. Ушли родители. За ними соседи. А там и к самому Семенычу старость в дом постучалась. Обострились хвори. А пуще всего давило отставного боцмана одиночество. Теперь чтобы с пяток минут за жизнь поговорить, приходилось за три версты топать.
А на негнущихся ногах особенно не растопаешься. Так что сократились визиты до минимума.
– Тебе больше двигаться надо, – волновалась в телефонную трубку далекая дочь. – И в поликлинике курс лечения пройти – физиопроцедуры, массаж, укольчики. На одних мазях долго не продержишься.
А чего Семенычу продерживаться? Да еще долго. Все интересное в его жизни давно кончилось. Осталась только старая Дуська да хата. Была еще псина, да и та сдохла все от той же старости.
Разве что внуки…
Но и им не до старика. Уткнутся в свои гаджеты, только и делают перерыв, что на обед. Порой об ужине забывают. Пробовал Семеныч пацанят урезонивать, забавами да присмаками деревенскими соблазнить, а толку:
– Да че ты суетишься, дед? – отмахивался от заманчивых предложений Ромка. – У нас в планшетах целая жизнь. Чудеса на каждом шагу – хочешь, викингом будешь, а хочешь маршалом бронетанковых войск.
– Да он завидует! – усмехался, не отрываясь от своей игрушки, Влад.
– Очень надо, – обиделся дед.
– А хочешь, мы и тебя научим? – загорелся Ромка. – Купим тебе бэушный какой нетбук, научим в «симулятор боя» играть.
– Симулятор боя? – удивился Семеныч. – Разве такие бывают? По опыту знаю, что симулировать в бою мало кому удавалось. Так что завязывайте вы, кхм, с этими симуляторами. Лично я только про стимуляторы слышал. И сам принимал на грудь, кхм, ну, в общем…
Он смутился, вспоминая о боевых ста граммах, выдаваемых команде перед учебными маневрами. Пожалуй, рановато детям о подобных вещах знать. Или совсем не нужно. Вряд ли Ромка с Владиком свою жизнь с армией свяжут. А срочникам стимуляторы не выдают.
Семеныч вздохнул. Ему бы сейчас стимулятор не помешал. Дорожки два дня не метены, забор покосился, дорожки с выходных в сенях выбивалки дожидаются. Дуся опять же капризничает.
И ведь стимуляторы у него имеются. В свободном доступе. Только буфетную дверцу открыть. Но что-то не тянуло старика в последнее время на спиртное. Желудок побаливал. Давление галопом по азиям-европам поскакивало. Если только на праздник. Хотя и по праздникам одному не пилось.
Да и воевать теперь не с кем было. Чего уж тут стимулировать. Выведет Семеныч свою Дуську из коровника. Прогуляет ее до речки и обратно. Раз утром. Раз под вечер. Какая-никакая, а гимнастика. И ему хорошо и Дуське приятно. Ей в темном сарае вообще невесело. Дважды в день наведается хозяин, сена принесет, воды ведро. Раньше хоть доилась, а теперь – скука скучная.
Бабки-соседки давно советовали Семенычу сдать Дуську на мясокомбинат. А он ни в какую:
– Да она мне вместо подруги боевой осталась, елки-березки-осиновы пеньки! Какой тут мясокомбинат? Это ж настоящее предательство получается! Нет уж, будем вместе до конца. А там как Бог даст.
Так и жили вдвоем. От утренней прогулки до вечерней. Кому интересно – старый старик вместе со старой коровой доживал свою старую жизнь. Обычная история.
Вот и в тот серый февральский день дошли они до развилки, где крест стоял. Постояли немного. На реку поглядели. Потом домой повернули.
Семеныч решил деревню кругом обойти, по бережку – все-таки разнообразие. Дуська перечить не стала. Миновали место, где когда-то стоял клуб. Семеныч вспомнил старые времена, кионсеансы вечерние, танцы, свадьбы. Поделился. Дуська шумно вздыхала о чем-то своем, грея хозяина теплым округлым боком.
Заглянули в заброшенный двор старой школы. Прежде чисто выкошенный двор зарос бурьяном и кустарником, дверь сараюшки, где хранились дрова, поскрипывала, качаясь на одной петле.
– Непорядок, – покачал головой Семеныч, – прикрыть бы надо. Мой бы директор голову снес за такое безобразие. Эх, Михал Михалыч, некому больше здесь командовать. Разве что нам с Дуськой.
Плюнул в снег, переступил остатки забора, пошел дверь прикрывать. И прикрыл почти. Но услышал непонятный писк. Заглянул. Сперва не увидел ничего в темноте. Потом различил грязно-белое пятно в углу.
– Живой что ли?
Дуська нетерпеливо мукнула, поводя головой из стороны в сторону. Растерянно пожевала веревку. Недоумевала, куда подевался поводырь? Мукнула еще раз. Мало того, что без толку зимой туда-сюда водит, так еще и в прятки играет, старый дурень!
Ткнулась носом в замшелый липовый ствол, пробуя на вкус яркий зеленый мох. Фыркнула недовольно – жуть, как невкусно. Закусила торчащей из-под снега былинкой. Шумно вздохнула, намекая на свое нетерпение.
Из сараюшки показался растерянный хозяин. Шапка набок съехала, рукавицы из кармана торчат. Хромает больше обычного. И идет как-то несуразно. Вроде бы боком. Корова повела носом: собачатиной никак пахнет. Да откуда?
Бывали у Семеныча собаки, как не бывать. Последнюю Муськой звали. Тогда они втроем прогуливались. И сам Семеныч поживее был, ходил по деревне вприпрыжку, шутил с бабками:
– Вы все холостякуете, девоньки, а я вот гаремом обзавелся – Дуськой да Муськой. По всему выходит – султан.
– Ты б и нас в свой гарем прописал, – хихикали соседки. – Али жилплощадь не позволяет?
– Совесть не позволяет. Не потяну больше двух, с этими-то еле управляюсь. Ну, пошли что ли. Девоньки-припевоньки?
И они шли дальше. Пестрой смешной троицей: серый флотский бушлат на тонких кривых ножках, рыже-белый пятнистый коровий зад и желтоватый пушистый Муськин хвост, за которым скрывалась сама Муська.
Сдохла Муська прошлым летом. То ли куриного варева объелась, то ли просто от старости. Семеныч погоревал малость, закопал подружку в старом панском парке. Рядом молодую грушку посадил. На память:
– Муська у нас добрая была. Ласковая. Значит, будут внукам груши сладкие. Доброе существо после себя всегда добро оставляет. А мы с тобой, Дуська теперь вдвоем век доживать будем. Сладкая парочка!
Знакомые предлагали Муське замену – мало ли щенят на деревне. Но Семеныч щенка не принял:
– Не судьба мне еще одну животину до сути довести, самому недолго осталось. А возьми – тут тебе лишние переживания – куда девать сиротинку, когда хозяин окочурится. Мы уж как-нибудь с Дусей на пару век провекуем. Недолго уж осталось.
Он будто чувствовал приближающийся конец. Деньжат подсобрал на поминки. Завещание оформил. С председателем агрокомбината о Дуськиной судьбе договорился.
А ведь не старый еще – семьдесят семь недавно стукнуло.
– А кому сколько отписано по Земле ходить, – разводил он руками в ответ на молчаливые коровьи сомнения. – Моя война кончилась, а без боя жизнь потеряла смысл, такие вот дела.
Ну, год прождал. Еще один. А толку? Живым в гроб не ляжешь. Приходилось идти дальше. Круги по околице нарезать, картошку то сажать, то собирать. Внучат в гости ждать. И новости смотреть по телевизору. Скукота-маета, «симулятор боя».
Корова вытянула из-под снега еще одну былинку. Медленно прожевала. Возвратилась к реальности. Семеныч почти добрел до дороги. И собачатиной от него тянуло все сильнее. К тому же грязно-белый пушистый комок в хозяйских объятиях беспокоил Дуську не меньше: она тоже давно не ждала перемен. К чему? Им и вдвоем жилось неплохо.
– Такие дела… – прохрипел приближающийся Семеныч. – Собачку вот обнаружил. Еле живая. Под машину, похоже, угодила. Или лиса погрызла. В общем, Дусь, с пополнением тебя. Жаль, молока не даешь. Как эту мелочь без молока-то выходить?
Дуська позволила себе возмущенный вздох – в ее-то веки молоко давать – совсем сдурел хозяин! Потом осторожно обнюхала собачку. Лизнуть хотела, промазала, достался поцелуй колючей Семенычевой щеке. Тот чертыхнулся, ткнул Дуську в бок свободной рукой, указал на дорогу.
Побрели домой.
– Ладно, – на ходу строил Семеныч планы, – сегодня сгущенкой обойдемся. Нам бы лапы перевязать, да колтуны срезать. Да и не факт, что жить бедолага будет – кровищи-то сколь потеряла. Да все раны в грязи. Эй, что скажешь?
Собачонка молча тряслась, прижимаясь к рукаву бушлата. Сил на разговоры у нее точно не осталось. Да и о чем говорить-то? Кто ж на пустые вопросы отвечает?
– Эх, глупота несчастная! – продолжал между тем Семеныч. – И чего тебя в наши края понесло? На сто гектаров пять бабок да еле живой дед. Ни молока, ни сосиски подходящей. Да еще под машину угодила. Или все-таки лиса? Этой зимой их тут прорва.
А что молчишь, так правильно делаешь. Силы экономить надо. Глядишь, до утра и дотянешь. Придется мне тогда к нашему фермеру на поклон идти. Молоко выписывать. Каждый день не находишься – ноги у меня. А он мимо нас каждый день в агрогородок продукты возит. Глядишь, и договоримся. Глядишь, и не пропадем.
Собачонку Семеныч пристроил в сенях, подстелил половик, накрыл дерюжкой. Пошел Дуську до ума доводить. Воды из летней кухни вынес ведро. Теплой, с плиты. Пару горбушек скормил. Яблоко.
– Ну что, кума, чаю попила? Пора на боковую. Соломки я с утреца свеженькой подложил, ночевка у тебя сегодня царская! Занимай палаты! – и подтолкнул коровенку в хлев.
Запер аккуратно. Приотворил оконце:
– Спокойной ночи, подруга! Сладких снов.
Дуська в ответ выдохнула облачко пара. Как обычно. Семеныч заботливо прикрыл окошко – чтобы не надуло старушке. Заглянул в курятник, сыпнул зерна. Проверил поилки. Повозился у колодца. Наполнил ведро с водой и вернулся к дому.
– Ты тут как? – осторожно приподнял половик вместе с собачкой, внес в кухню. – Теперь окажем первую помощь пострадавшему. Где у нас аптечка?
Включил свет, рассмотрел собачьи раны. Почесал затылок:
– Для начала займемся прической. Все одно за этими лохманами тебя не видать. Дашься хоть?
Собачонка по-прежнему тряслась мелкой дрожью и молчала. Семеныч сунул ей под нос миску с разбавленной теплой водой сгущенкой.
– Угощайся. И терпи. Только кусаться не вздумай, – строго приказал он и принялся состригать клочья сбившейся шерсти.
Закончил в девятом часу. Так увлекся, что новости забыл посмотреть. Или хотя бы послушать. Расстроился – важный элемент привычной дневной жизни был безвозвратно упущен:
– Ну вот, связался с тобой, все на свете пропустил. И ужин. И новости. И программу передач. Считай, день проморгал за просто так. А толку?
Лукавил: повтор новостей он любил смотреть по утрам, программу передач еженедельно печатали в районной газете, а ужинать Семеныч мог в любое время дня и ночи. Да и насчет толку погорячился: новая прическа оказалась найденышу к лицу, вернее, к морде. Симпатичной, к тому же. Собачонка успела дважды вылизать дочиста миску и вытерпеть болезненную процедуру обработки ран на обеих передних лапах.
Старику удалось даже перевязать их, задобрив страдалицу куском тушенки. В общем, ужин они съели вместе. Семеныч запил свою половину двумя кружками чаю и отправился на покой.
На прощание передвинул половик с собакой ближе к печке, пожелал спокойной ночи и предложил:
– Побудешь пока Муськой, идет? Мне так привычнее.
Собачка не возражала. Сытная еда, тепло оказались сильнее тревог и боли. Она вяло боролась с обволакивающей сознание дремой. Бой оказался не равным. Через несколько минут в доме раздавалось парное сопение, перемежающееся приступами бодрого Семенычева храпа. Новоиспеченная Муська принимала данное неудобство как должное. Понимала, что тишина и одиночество не самые лучшие спутники собачьей жизни.
Наутро, бойко насвистывая некогда популярную мелодию, Семеныч вылил в Муськину миску остатки сгущенки. Положил рядом колбасный хвостик. Почесал затылок:
– Маловато будет, пожалуй. Но с голоду не помрешь. А я мигом к фермеру сгоняю. За молоком. И сам-то давненько парного не пивал, не то что некоторые.
Некоторые энергично стучали хвостом по полу, поддерживая планы благодетеля. На большее пока не хватало сил – раны горели огнем и пульсировали болью во всем теле. Но признаваться в своей слабости Муська боялась – вдруг передумает старик и выбросит за ворота. Так случилось в ее жизни однажды, и повторение пугало собачонку пуще всех болей.
– Эге, – прозорливо оценил Семеныч жалкие Муськины поползновения, – болит, стало быть? Часок продержишься? А там поврачую тебя, сердешная.
Муська всхлипнула от восторга, соглашаясь на любые предложения и млея от теплых слов.
– Да и куда тебе деваться? – поддержал собачий порыв хозяин. – А у меня хозяйство. Не бросишь. Да и не виноваты куры да Дуська в твоих бедах. Ждут своего. Так что терпи, подруга, придется вписываться в режим.
Собачий хвост продолжал отбивать чечетку. А Семеныч, позабыв о собственных болячках, живенько пробежался по двору. Насыпал корму курам, напоил Дуську, подложил сенца в ясли. Погладил старушку по боку:
– Извиняй. Дела у меня. Утренний променад переносится.
И поспешил на главную дорогу – встретиться с фермером. Дуська шумно вздохнула, оценивая перспективы. Особенно огорчаться не стала: прогулки по скользкому снежному насту большого удовольствия не доставляли. Если бы не скука, да уважение к хозяину, она бы и вовсе не высовывала носа со двора до самой весны.
– Ну, что тут у нас? – Семеныч отставил пустую миску в сторону и присел поближе к Муське. – Да уж, лекарь, видно, из меня никакущий. Ты уж прости, врачую как умею.
Муська вздохнула и отвернулась к стене. Боль становилась невыносимой. А от мази, наложенной хозяином с вечера, на языке образовался противный горький налет. Так что парное молоко не вызвало ожидаемого удовольствия. В общем, нет в жизни сплошного счастья, как ни крути. Она и не крутила. На обычные кренделя уже не хватало сил. Только что постучать по полу раз, другой.
– Придется таблетку тебе дать, – бормотал Семеныч, накладывая на мазь повязку. – И чтоб до повязки ни одним зубом не прикоснулась! А то за уши к креслу привяжу. Не балуй! Ну-ка…
Он сунул в Муськину пасть таблетку. Заставил проглотить. И только потом занялся своим завтраком. Наскоро перекусил, глянул на притихшую в углу собачонку. Покачал головой. Накинул бушлат и вышел за дверь.
– И что прикажешь мне с ней делать? – спрашивал Семеныч Дуську, завершая прогулку. В этот раз большая часть пути сопровождалась непривычным молчанием. – С молоком вроде бы разобрался, а вот с болячками ейными не смогу. Похоже, кости раздроблены. Сам я с этой бедой не справлюсь, придется в город ехать. К ветеринару. И за что мне такая обуза?
Дуська в чем-то соглашалась с хозяином. И с обузой, и с ветеринаром. И с тем, что им самим не справиться с напастью. Не знала, радоваться ли, огорчаться ли произошедшим в жизни переменам. Молча вздыхала, прижималась к Семенычу боком и шла дальше. Благо, что с молоком разобрались, а то в этом плане чувствовала себя старая корова неполноценной. А так…
Ну, надо в город, значит, надо. Не век же лежать той Муське в углу. Если поправится приемыш, есть шанс, что поселит ее хозяин на зиму в коровнике – все теплее, чем в конуре. И выпадет ей, Дуське, счастье. Давненько рядом с ней никто ночами не сопел. Вдвоем ночевать как-то сподручней. Да и гулять втроем веселее.
Утром третьего дня Семеныч проснулся раньше обычного. Согрел воды, побрился. Внимательно рассмотрел себя в зеркало, волосы пригладил:
– Так-то лучше. Вроде и не старый еще, а запустил себя – стыдно людям показаться. Бородищу отрастил как у попа, волосы не чесаны. Непорядок! Сам-то матросов за меньшие провинности гонял, боцман, называется! Эх…
Он придирчиво и долго перебирал давно не ношенные костюмы и джемпера. Остановился на сером шерстяном свитере и синих брюках. Надел. Снова подошел к зеркалу.
– Ну и неплохо. Прямо кавалер. Еще бы постричься у нормального мастера, тогда бы все окрестные бабы проходу не дали. Силком бы под венец поволокли. А че? Дело житейское. Для гулен самое время. До восьмидесяти еще свистеть и свистеть. Будет время, в городскую парикмахерскую сгоняю. Как в лучшие времена. Че скажешь, недотепа?
Муська нервно стукнула хвостом по полу. Чувствовала, что суета касается ее. Боялась и подумать о последствиях. Да и не до дум было – голова и лапы гудели. В глазах двоилось, а то и темнело. В горле комом застряла боль, перемешанная с горечью лекарства. По всему выходило, что готовиться надо к худшему. А не хотелось – только-только коснулось ее крылом капризное собачье счастье – и на тебе. Болезнь с новой силой заявила о себе. А тут еще хозяин непонятно чему радуется.
Жизнь вертелась кругом все быстрее. Вот хозяин, непривычно пахнущий новой одеждой и одеколоном, заворачивает ее в мягкое одеяло. Вот выносит на крыльцо, бережно поглаживая по спине. Шепчет в ухо что-то щекотно-приятное. Несет за ворота.
Беззвучно подъезжает к дому чужая блестящая машина. Муську кладут на заднее сиденье. Рядом усаживается Семеныч. Машина мягко катится по заснеженной дороге. Водитель заводит с Семенычем разговор. Рука хозяина скользит по Муськиной спине. Тепло разливается по телу, обманывая боль. Плавно качает машина своих пассажиров. Муська засыпает…
– Успел? – заглянул Семеныч в кабинет врача.
– Еще немножко, – улыбается тот, оценивая произошедшие с мужчиной перемены, – нам вот тоже пришлось с прической повозиться. Шикарная у вашего пса шевелюра. Парикмахера приглашали. Правда, далеко бежать не пришлось.
– Почему пса? – удивляется Семеныч, пропуская подробности о парикмахере. – Она ж у меня Муська.
– Скорее, Мусь, – смеется симпатичная молоденькая медсестричка, – снимая с лежащего на столе пса простыню. Принимайте в лучшем виде.
Доктор протянул Семенычу рецепт:
– Ну, до лучшего вида придется потерпеть. Надеюсь, что кости срастутся без проблем. Следите за тем, чтобы шины не срывал. Две недели щадящего режима. Хорошее питание, укольчики, микстурка – и станет ваш Мусь роскошным кобелем. Завидный кавалер получился. Ничем не хуже породистых. Мастеру спасибо скажите, он у нас в соседнем кабинете работает.
– Вот спасибо! Сколько с меня?
– Это в кассу. Вот список услуг. Будет время, привезите на контрольный прием. Недельки через три. Если осложнение – привозите сразу. Но это вряд ли. Будьте здоровы!
– Спасибо! Лечу в кассу!
Семеныч выскочил из кабинета и рванул к запримеченному при входе окошку. На его счастье очереди не было. Расплачивалась единственная клиентка, опрятная женщина лет шестидесяти.
– Везет, так везет! – потер ладони Семеныч.
– Вы это мне? – женщина развернулась и округлила глаза: – Сашка?
– Не Вам, – смутился Семеныч, пожимая плечами. Не хватало, чтобы его сочли вышедшим из ума собачатником. Нашел чему радоваться – бесхозной псине шины наложили на переломы. Но радость оказалась сильнее смущения. Да и женщина у кассы попалась настырная. Чего-то пялилась на него. Тормошила за рукав. Те еще нравы у местных кумушек!
– Сашка? Ну, Сашка же!
Семеныч дернулся в сторону: может, сумасшедшая какая. Обернулся – не иначе дружка своего кличет. С двумя придется повозиться, сразу не одолеть. Да и не драться же посреди поликлиники!
– Женщина, вы чего? Вы того… вы этого… – он вжался в угол, пытаясь урезонить тетку мирным путем. Вот только ничего путного на ум не шло, отвык он с дамами общаться. Сноровку потерял. Пыкал и мыкал, утопая в сиренево-синем взгляде.
В голове складывались и рассыпались давно забытые картинки из молодости. То ли танцульки в клубе, то ли концерт какой. Что-то пестро-расплывчатое. Но приятное. Волнующее. И, кажется, тоже васильково-синее…
– Только не говори, что ты не Сашка, – наступала между тем на бывшего боцмана нахальная обладательница васильково-синих глаз. – Я еще не выжила из ума. Ты ведь? Ты?
– Ну, я, – согласился Семеныч, идя на перемирие. И ошалел, поймав, наконец, ускользающую суть картинок-перевертышей. – Ты?! Тонька, че ли?
И больше оглядываться не стал, вспомнив, что он самый и есть упоминаемый женщиной Сашка. То есть Александр. Даже уже Александр Семенович Петрушевич, записной танцор и гуляка всего Щучинского района. Правда, давнишнего пошива. Лет уж пятьдесят как оттанцевался. Да и она, эта самая Тонька… Стоп! Это что же выходит? Тонька его ровесница? Главная колхозная певунья и насмешница, за которой чуть ли не пол колхоза кавалеров ухлестывало…
– Офонареть! – крякнул Семеныч, нащупывая рукой скамейку.
Тяжело осел. Вытер невесть откуда взявшийся пот. Потряс головой. Наваждение? Да нет, реальность! Вот она Тонька. Моложавая еще. Аппетитненькая. И бабкой не назовешь, не то, что некоторых.
Он поправил съехавший на сторону шарф, пригладил волосы. Хорошо хоть постричься успел, а то бы стыдно было в глаза старой знакомой смотреть. Она-то вон какая ладная. А пела-то как!
– Не признал что ли? – присела Тонька рядом. – А я сразу. Как только увидала. Эх, Сашка, Сашка! Где ж тебя жизнь мотала? Я ж когда-то надеялась, что заметишь. На танец пригласишь. Ну и все такое. Десятку сватов отказала, все ждала. А ты пропал куда-то. Да понятно куда – в армию. Ну, подождала маленько. Нету тебя и нету. Потом замуж по глупости выскочила. Потом еще раз. Так всю жизнь мимо жизни и проскакала.
Тонька подняла руку и погладила Семенычеву щеку. Нежно. Ласково. Сто лет его никто так не гладил! Да и вообще не гладил Семеныча никто лет сорок. И по имени не называл. И вообще…
Он растерянно посмотрел на непонятно откуда взявшееся в руках одеяло, на снующих туда-сюда людей. На собак и кошек, дожидающихся чего-то.
– Сашка… – пропела Тонька, – Сашка…
Кто бы мог подумать, что его имя способно звучать песней!
– Ты-то поешь когда? – спросил он.
И разозлился на себя: в кои-то веки встретил приятного человека, а начал разговор с глупости.
– Пою, – смутилась Тонька. – Когда наливочки глоток приму. На трезвую голову стесняюсь.
Эххх! Семеныч бы все свои стратегические запасы отдал за одну ее песню. Чтобы вот так сидела рядом, сияла своими синими глазами-фонариками. И пела: «Снова замерло все одиноко…» или «У субботу Янка ехау ля ракi…» или «Лявониху» или… Да не важно что! Лишь бы сидела и пела. И смотрела. И ладошкой шершавой по щеке гладила.
– Ты-то что здесь?
– Я-то? Да кошку привезла. Лапы отморозила. Жалко. Вожу на процедуры. Делать-то все одно нечего. Зима на дворе. Одна живу. Хозяйства не держу. Только что куры да кошка.
– Почему не держишь? Здоровья нету?
– А не для кого стараться. Дети в городе. Внуки тоже.
– А сама чего?
– Мне в городе тесно. Дома большие пугают. Душа на простор рвется. Ноги на землю. Дура, должно быть. Эх, Сашка, Сашка! Был бы посмелее, иначе бы все сложилось.
Семеныч вздохнул, вспоминая, был ли у Тоньки шанс. Больно много девчат вокруг него вилось в ту пору. Да и жизнь только начиналась, спешить некуда было. И потом, о море мечтал тогда Сашка. Не до девок, когда море каждую ночь снится. Такая вот любовь…
Вот только море кончилось давно. Отоснилось. Откачало Семеныча на своих волнах. Отбаюкало.
– Мужчина, вы ко мне? – из окошка кассы показалась серебристая копна кудряшек. – Через десять минут на обед ухожу. Платить-то будете?
– Платить? А… Я сейчас…
– Ой, – спохватилась Тонька, – я ж тоже опаздываю! Автобус у меня скоро. Я бы до вечернего подождала, но кошку таскать по морозу боязно. Саш, ты бы заехал когда. Я в Малинниках живу. Третья хата от леса. Вспомнили бы молодость. Побалакали не торопясь. Не пропадай теперь, коль нашелся.
– Заеду, а как же, – кивнул Семеныч. И вдруг выдвинул встречное предложение: – А если ты ко мне? Хата просторная. Крепкая. Так, по мелочи подбить надо.
– Ну, как-то не удобно бабе к мужику в гости ездить, – покраснела Тонька. – А то я бы с радостью.
– Зачем в гости? Ты жить приезжай. Ну… насовсем…
– Ой, – захихикала в варежку Тонька, – надо же решительный какой. Как раньше.
– А то, – хмыкнул Семеныч. – Чего теряться? Ты одна – я один. Сколько той жизни осталось!
– Антонина Петровна, – выглянула из кабинета молоденькая докторша, – можете забирать свою красавицу. До вечера не кормить и не выгуливать.
– Иду, иду, милая, – засуетилась ставшая вдруг Антониной Петровной Тонька.
Торопливо поднялась, собрала сумки. Оглянулась у кабинета:
– Насчет насовсем не скажу, а в гости ждать буду. Ты не пропадай только, Сашка.
– Не пропаду, – прохрипел Семеныч.
И сунул счет и деньги в кассу. У него тоже времени в обрез. Пока Муся заберет, пока до автобуса доковыляет. Да и подумать на досуге следовало бы, не поторопился ли он, предлагая давно забытой Тоньке совместное проживание.
Забрал бушлат из гардероба. Остановился у зеркала. Приосанился. Расправил плечи. Смахнул невидимую пылинку с видавшего виды воротника. Пожалел, что не надел приличную куртку:
– Куртку мы наденем еще. А так, – он покрутился перед зеркалом, – очень даже прилично. И не старый еще. Раз глаза синие замечаю, то точно не старый. Подумаешь, семьдесят семь! На нормальном мужике их в упор не разглядишь.
Четким шагом, почти не приволакивая больную ногу, прошел в кабинет за Мусем. Выдал медсестре коробку конфет, крепко пожал доктору руку. Завернул Муся в одеяло. Поспешил к выходу.
– Метамарфозы, – покачала головой гардеробщица, обращаясь к кассирше, – вошел стариком, вышел чуть ли не офицером боевым. Орел мужик! Мне б такого…
– Весна на носу, – понимающе подмигнула кассирша.
***
– Ну разве что ради песен ее пригласил. Поет Антонина – закачаешься, – объяснял «боевой офицер» свое решение дремлющему на руках Мусю. – Да и сподручнее вдвоем-то. Веселее. Опять же корову можно купить. Или козу. Не век же по фермерам побираться. Молочко-то парное уважаешь?
Пес кивал в такт ухабам. Он был на все согласен. Лишь бы вместе. Лишь бы в тепле. Лишь бы при хозяине. Сгущенка пришлась ему по вкусу не хуже парного молока. Теперь бы поправиться, чтобы гулять вместе с Дуськой и Семенычем по деревне. А песни? Пусть будут и песни, лишь бы на улицу не выгнали…
– Она, как наливочки пригубит, соловушкой заливается, – продолжал нахваливать певунью Тоньку Семеныч. – Ты бы послушал! Да ни одна современная певица ей в подметки не годится! Ну да будет время послушать. Наливочки у меня назапасено на три года вперед. Сам пригублю да Антонине накапаю. Хотя сам я не особенный теперь любитель. Да и раньше все больше для стимула принимал. Сто граммов – стимулятор боя. А теперь что? Отвоевался уж.
Семеныч бережно погладил Муся по стриженой голове:
– Теперь вон у меня какие стимуляторы, похлеще прежних! За одним глаз да глаз нужен. Другая опять же в перспективе замаячила. Да и Дуська внимания требует. Такие пироги с ватрушками, друг милый. Только успевай поворачиваться. Баню истопить нужно. Калитку покрасить. Дома порядок навести. С этими гостями…
Плавное покачивание автобуса убаюкало большинство пассажиров. Мусь заснул глубоко и спокойно. Под воздействие обезболивающих к нему наконец пришло долгожданное облегчение. Снилась Мусю мягкая постилка у печки да миска с кашей.
Семеныч посапывал, прислонившись к стеклу. Осторожно прижимал к себе завернутого в одеяло Муся и переживал неполадки на корабле. Отдавал приказы и указания. Деловито прохаживался по палубе, отыскивая матросские недоделки. Совал нос в зачехленные орудийные стволы и спасательные шлюпки. Жадно вдыхал полной грудью аппетитные запахи, доносящиеся из камбуза и морозную свежесть морского воздуха. И радовался свалившимся на плечи заботам. «В бой! В бой! В бой!» - стучало в висках.
Сердце вторило приказу энергичным военным маршем. Как же оно соскучилось по полноценной жизни!
Авторский форум:
СТИМУЛЯТОР БОЯ
– На старт! Внимание! Марш! – грозно рявкнул отставной боцман Семеныч и дернул веревку, придавая корове Дусе ускорение.
Старая животина натужно простонала в ответ и выбралась из коровника.
– Уже лучше, – одобрил хозяин и потрусил по заснеженной стежке в сторону калитки.
Откровенно говоря, ускорял он больше себя. Но откровенничать было не с кем. Не с коровой же беседы разводить! А больше в округе не находилось ни одного заинтересованного собеседника. Три глухие старухи да державшаяся особняком молодая пара.
Разве что летом оживала деревня. Дети, внуки, правнуки, племянники, сочувствующие. Наезжали по выходным и в отпуска. Пололи грядки, косили траву вдоль участков, собирали вишню. Шумели за общей семейной трапезой и на речном берегу. Сновали туда-сюда. Красили, ремонтировали, облагораживали.
К Семенычу тоже наведывались. Чаще внуки. Те, что помладше. Сына с невесткой работа в городе держала. Дочку – заграница. Старших внучат – молодежные интересы. А Ромка с Владом частенько наезжали. Не столько помочь, сколько вольготно время провести. Дед тебе не мама с папой. Ему не досуг внуков выстраивать. Своих забот хватает.
А мог бы – тридцать лет на флоте отслужил. От мичмана до боцмана северные моря вдоль и поперек прошерстил. Матросов держал аккуратно. Награды имел государственные. И благодарности всякие. Комиссовали по болезни. А то еще бы послужил. Море ему главным домом было.
С личной жизнью не заладилось. Кому больной мужик нужен? Жена, подрастив ребятишек, указала бывшему моряку на дверь:
– Раньше хоть деньги в дом возил, а теперь с тебя толку ноль. Езжай к матери бока отлеживать.
Он и поехал. Прижился. Жена как-то назад звала – не вернулся.
– Не челнок я от швейной машинки, чтобы туда-сюда сновать. Мне и на родине хорошо. Живите уж сами.
Семенычу и вправду хорошо жилось в родительском доме. С утра матушкиных драничков с парным молоком навернет, и в лес. Весной сок заготавливает, летом ягоду, осенью грибы, зимой дрова. К обеду вернется. Борща похлебает, домашней колбаской заест. Газетку на скамейке под жасмином полистает, с соседом о политике через забор переговорит. Двор в порядок приведет, воды в баньку натаскает. С отцом побалакает. Ну чем не жизнь!
Жаль, что быстро все кончилось. Ушли родители. За ними соседи. А там и к самому Семенычу старость в дом постучалась. Обострились хвори. А пуще всего давило отставного боцмана одиночество. Теперь чтобы с пяток минут за жизнь поговорить, приходилось за три версты топать.
А на негнущихся ногах особенно не растопаешься. Так что сократились визиты до минимума.
– Тебе больше двигаться надо, – волновалась в телефонную трубку далекая дочь. – И в поликлинике курс лечения пройти – физиопроцедуры, массаж, укольчики. На одних мазях долго не продержишься.
А чего Семенычу продерживаться? Да еще долго. Все интересное в его жизни давно кончилось. Осталась только старая Дуська да хата. Была еще псина, да и та сдохла все от той же старости.
Разве что внуки…
Но и им не до старика. Уткнутся в свои гаджеты, только и делают перерыв, что на обед. Порой об ужине забывают. Пробовал Семеныч пацанят урезонивать, забавами да присмаками деревенскими соблазнить, а толку:
– Да че ты суетишься, дед? – отмахивался от заманчивых предложений Ромка. – У нас в планшетах целая жизнь. Чудеса на каждом шагу – хочешь, викингом будешь, а хочешь маршалом бронетанковых войск.
– Да он завидует! – усмехался, не отрываясь от своей игрушки, Влад.
– Очень надо, – обиделся дед.
– А хочешь, мы и тебя научим? – загорелся Ромка. – Купим тебе бэушный какой нетбук, научим в «симулятор боя» играть.
– Симулятор боя? – удивился Семеныч. – Разве такие бывают? По опыту знаю, что симулировать в бою мало кому удавалось. Так что завязывайте вы, кхм, с этими симуляторами. Лично я только про стимуляторы слышал. И сам принимал на грудь, кхм, ну, в общем…
Он смутился, вспоминая о боевых ста граммах, выдаваемых команде перед учебными маневрами. Пожалуй, рановато детям о подобных вещах знать. Или совсем не нужно. Вряд ли Ромка с Владиком свою жизнь с армией свяжут. А срочникам стимуляторы не выдают.
Семеныч вздохнул. Ему бы сейчас стимулятор не помешал. Дорожки два дня не метены, забор покосился, дорожки с выходных в сенях выбивалки дожидаются. Дуся опять же капризничает.
И ведь стимуляторы у него имеются. В свободном доступе. Только буфетную дверцу открыть. Но что-то не тянуло старика в последнее время на спиртное. Желудок побаливал. Давление галопом по азиям-европам поскакивало. Если только на праздник. Хотя и по праздникам одному не пилось.
Да и воевать теперь не с кем было. Чего уж тут стимулировать. Выведет Семеныч свою Дуську из коровника. Прогуляет ее до речки и обратно. Раз утром. Раз под вечер. Какая-никакая, а гимнастика. И ему хорошо и Дуське приятно. Ей в темном сарае вообще невесело. Дважды в день наведается хозяин, сена принесет, воды ведро. Раньше хоть доилась, а теперь – скука скучная.
Бабки-соседки давно советовали Семенычу сдать Дуську на мясокомбинат. А он ни в какую:
– Да она мне вместо подруги боевой осталась, елки-березки-осиновы пеньки! Какой тут мясокомбинат? Это ж настоящее предательство получается! Нет уж, будем вместе до конца. А там как Бог даст.
Так и жили вдвоем. От утренней прогулки до вечерней. Кому интересно – старый старик вместе со старой коровой доживал свою старую жизнь. Обычная история.
Вот и в тот серый февральский день дошли они до развилки, где крест стоял. Постояли немного. На реку поглядели. Потом домой повернули.
Семеныч решил деревню кругом обойти, по бережку – все-таки разнообразие. Дуська перечить не стала. Миновали место, где когда-то стоял клуб. Семеныч вспомнил старые времена, кионсеансы вечерние, танцы, свадьбы. Поделился. Дуська шумно вздыхала о чем-то своем, грея хозяина теплым округлым боком.
Заглянули в заброшенный двор старой школы. Прежде чисто выкошенный двор зарос бурьяном и кустарником, дверь сараюшки, где хранились дрова, поскрипывала, качаясь на одной петле.
– Непорядок, – покачал головой Семеныч, – прикрыть бы надо. Мой бы директор голову снес за такое безобразие. Эх, Михал Михалыч, некому больше здесь командовать. Разве что нам с Дуськой.
Плюнул в снег, переступил остатки забора, пошел дверь прикрывать. И прикрыл почти. Но услышал непонятный писк. Заглянул. Сперва не увидел ничего в темноте. Потом различил грязно-белое пятно в углу.
– Живой что ли?
Дуська нетерпеливо мукнула, поводя головой из стороны в сторону. Растерянно пожевала веревку. Недоумевала, куда подевался поводырь? Мукнула еще раз. Мало того, что без толку зимой туда-сюда водит, так еще и в прятки играет, старый дурень!
Ткнулась носом в замшелый липовый ствол, пробуя на вкус яркий зеленый мох. Фыркнула недовольно – жуть, как невкусно. Закусила торчащей из-под снега былинкой. Шумно вздохнула, намекая на свое нетерпение.
Из сараюшки показался растерянный хозяин. Шапка набок съехала, рукавицы из кармана торчат. Хромает больше обычного. И идет как-то несуразно. Вроде бы боком. Корова повела носом: собачатиной никак пахнет. Да откуда?
Бывали у Семеныча собаки, как не бывать. Последнюю Муськой звали. Тогда они втроем прогуливались. И сам Семеныч поживее был, ходил по деревне вприпрыжку, шутил с бабками:
– Вы все холостякуете, девоньки, а я вот гаремом обзавелся – Дуськой да Муськой. По всему выходит – султан.
– Ты б и нас в свой гарем прописал, – хихикали соседки. – Али жилплощадь не позволяет?
– Совесть не позволяет. Не потяну больше двух, с этими-то еле управляюсь. Ну, пошли что ли. Девоньки-припевоньки?
И они шли дальше. Пестрой смешной троицей: серый флотский бушлат на тонких кривых ножках, рыже-белый пятнистый коровий зад и желтоватый пушистый Муськин хвост, за которым скрывалась сама Муська.
Сдохла Муська прошлым летом. То ли куриного варева объелась, то ли просто от старости. Семеныч погоревал малость, закопал подружку в старом панском парке. Рядом молодую грушку посадил. На память:
– Муська у нас добрая была. Ласковая. Значит, будут внукам груши сладкие. Доброе существо после себя всегда добро оставляет. А мы с тобой, Дуська теперь вдвоем век доживать будем. Сладкая парочка!
Знакомые предлагали Муське замену – мало ли щенят на деревне. Но Семеныч щенка не принял:
– Не судьба мне еще одну животину до сути довести, самому недолго осталось. А возьми – тут тебе лишние переживания – куда девать сиротинку, когда хозяин окочурится. Мы уж как-нибудь с Дусей на пару век провекуем. Недолго уж осталось.
Он будто чувствовал приближающийся конец. Деньжат подсобрал на поминки. Завещание оформил. С председателем агрокомбината о Дуськиной судьбе договорился.
А ведь не старый еще – семьдесят семь недавно стукнуло.
– А кому сколько отписано по Земле ходить, – разводил он руками в ответ на молчаливые коровьи сомнения. – Моя война кончилась, а без боя жизнь потеряла смысл, такие вот дела.
Ну, год прождал. Еще один. А толку? Живым в гроб не ляжешь. Приходилось идти дальше. Круги по околице нарезать, картошку то сажать, то собирать. Внучат в гости ждать. И новости смотреть по телевизору. Скукота-маета, «симулятор боя».
Корова вытянула из-под снега еще одну былинку. Медленно прожевала. Возвратилась к реальности. Семеныч почти добрел до дороги. И собачатиной от него тянуло все сильнее. К тому же грязно-белый пушистый комок в хозяйских объятиях беспокоил Дуську не меньше: она тоже давно не ждала перемен. К чему? Им и вдвоем жилось неплохо.
– Такие дела… – прохрипел приближающийся Семеныч. – Собачку вот обнаружил. Еле живая. Под машину, похоже, угодила. Или лиса погрызла. В общем, Дусь, с пополнением тебя. Жаль, молока не даешь. Как эту мелочь без молока-то выходить?
Дуська позволила себе возмущенный вздох – в ее-то веки молоко давать – совсем сдурел хозяин! Потом осторожно обнюхала собачку. Лизнуть хотела, промазала, достался поцелуй колючей Семенычевой щеке. Тот чертыхнулся, ткнул Дуську в бок свободной рукой, указал на дорогу.
Побрели домой.
– Ладно, – на ходу строил Семеныч планы, – сегодня сгущенкой обойдемся. Нам бы лапы перевязать, да колтуны срезать. Да и не факт, что жить бедолага будет – кровищи-то сколь потеряла. Да все раны в грязи. Эй, что скажешь?
Собачонка молча тряслась, прижимаясь к рукаву бушлата. Сил на разговоры у нее точно не осталось. Да и о чем говорить-то? Кто ж на пустые вопросы отвечает?
– Эх, глупота несчастная! – продолжал между тем Семеныч. – И чего тебя в наши края понесло? На сто гектаров пять бабок да еле живой дед. Ни молока, ни сосиски подходящей. Да еще под машину угодила. Или все-таки лиса? Этой зимой их тут прорва.
А что молчишь, так правильно делаешь. Силы экономить надо. Глядишь, до утра и дотянешь. Придется мне тогда к нашему фермеру на поклон идти. Молоко выписывать. Каждый день не находишься – ноги у меня. А он мимо нас каждый день в агрогородок продукты возит. Глядишь, и договоримся. Глядишь, и не пропадем.
Собачонку Семеныч пристроил в сенях, подстелил половик, накрыл дерюжкой. Пошел Дуську до ума доводить. Воды из летней кухни вынес ведро. Теплой, с плиты. Пару горбушек скормил. Яблоко.
– Ну что, кума, чаю попила? Пора на боковую. Соломки я с утреца свеженькой подложил, ночевка у тебя сегодня царская! Занимай палаты! – и подтолкнул коровенку в хлев.
Запер аккуратно. Приотворил оконце:
– Спокойной ночи, подруга! Сладких снов.
Дуська в ответ выдохнула облачко пара. Как обычно. Семеныч заботливо прикрыл окошко – чтобы не надуло старушке. Заглянул в курятник, сыпнул зерна. Проверил поилки. Повозился у колодца. Наполнил ведро с водой и вернулся к дому.
– Ты тут как? – осторожно приподнял половик вместе с собачкой, внес в кухню. – Теперь окажем первую помощь пострадавшему. Где у нас аптечка?
Включил свет, рассмотрел собачьи раны. Почесал затылок:
– Для начала займемся прической. Все одно за этими лохманами тебя не видать. Дашься хоть?
Собачонка по-прежнему тряслась мелкой дрожью и молчала. Семеныч сунул ей под нос миску с разбавленной теплой водой сгущенкой.
– Угощайся. И терпи. Только кусаться не вздумай, – строго приказал он и принялся состригать клочья сбившейся шерсти.
Закончил в девятом часу. Так увлекся, что новости забыл посмотреть. Или хотя бы послушать. Расстроился – важный элемент привычной дневной жизни был безвозвратно упущен:
– Ну вот, связался с тобой, все на свете пропустил. И ужин. И новости. И программу передач. Считай, день проморгал за просто так. А толку?
Лукавил: повтор новостей он любил смотреть по утрам, программу передач еженедельно печатали в районной газете, а ужинать Семеныч мог в любое время дня и ночи. Да и насчет толку погорячился: новая прическа оказалась найденышу к лицу, вернее, к морде. Симпатичной, к тому же. Собачонка успела дважды вылизать дочиста миску и вытерпеть болезненную процедуру обработки ран на обеих передних лапах.
Старику удалось даже перевязать их, задобрив страдалицу куском тушенки. В общем, ужин они съели вместе. Семеныч запил свою половину двумя кружками чаю и отправился на покой.
На прощание передвинул половик с собакой ближе к печке, пожелал спокойной ночи и предложил:
– Побудешь пока Муськой, идет? Мне так привычнее.
Собачка не возражала. Сытная еда, тепло оказались сильнее тревог и боли. Она вяло боролась с обволакивающей сознание дремой. Бой оказался не равным. Через несколько минут в доме раздавалось парное сопение, перемежающееся приступами бодрого Семенычева храпа. Новоиспеченная Муська принимала данное неудобство как должное. Понимала, что тишина и одиночество не самые лучшие спутники собачьей жизни.
Наутро, бойко насвистывая некогда популярную мелодию, Семеныч вылил в Муськину миску остатки сгущенки. Положил рядом колбасный хвостик. Почесал затылок:
– Маловато будет, пожалуй. Но с голоду не помрешь. А я мигом к фермеру сгоняю. За молоком. И сам-то давненько парного не пивал, не то что некоторые.
Некоторые энергично стучали хвостом по полу, поддерживая планы благодетеля. На большее пока не хватало сил – раны горели огнем и пульсировали болью во всем теле. Но признаваться в своей слабости Муська боялась – вдруг передумает старик и выбросит за ворота. Так случилось в ее жизни однажды, и повторение пугало собачонку пуще всех болей.
– Эге, – прозорливо оценил Семеныч жалкие Муськины поползновения, – болит, стало быть? Часок продержишься? А там поврачую тебя, сердешная.
Муська всхлипнула от восторга, соглашаясь на любые предложения и млея от теплых слов.
– Да и куда тебе деваться? – поддержал собачий порыв хозяин. – А у меня хозяйство. Не бросишь. Да и не виноваты куры да Дуська в твоих бедах. Ждут своего. Так что терпи, подруга, придется вписываться в режим.
Собачий хвост продолжал отбивать чечетку. А Семеныч, позабыв о собственных болячках, живенько пробежался по двору. Насыпал корму курам, напоил Дуську, подложил сенца в ясли. Погладил старушку по боку:
– Извиняй. Дела у меня. Утренний променад переносится.
И поспешил на главную дорогу – встретиться с фермером. Дуська шумно вздохнула, оценивая перспективы. Особенно огорчаться не стала: прогулки по скользкому снежному насту большого удовольствия не доставляли. Если бы не скука, да уважение к хозяину, она бы и вовсе не высовывала носа со двора до самой весны.
– Ну, что тут у нас? – Семеныч отставил пустую миску в сторону и присел поближе к Муське. – Да уж, лекарь, видно, из меня никакущий. Ты уж прости, врачую как умею.
Муська вздохнула и отвернулась к стене. Боль становилась невыносимой. А от мази, наложенной хозяином с вечера, на языке образовался противный горький налет. Так что парное молоко не вызвало ожидаемого удовольствия. В общем, нет в жизни сплошного счастья, как ни крути. Она и не крутила. На обычные кренделя уже не хватало сил. Только что постучать по полу раз, другой.
– Придется таблетку тебе дать, – бормотал Семеныч, накладывая на мазь повязку. – И чтоб до повязки ни одним зубом не прикоснулась! А то за уши к креслу привяжу. Не балуй! Ну-ка…
Он сунул в Муськину пасть таблетку. Заставил проглотить. И только потом занялся своим завтраком. Наскоро перекусил, глянул на притихшую в углу собачонку. Покачал головой. Накинул бушлат и вышел за дверь.
– И что прикажешь мне с ней делать? – спрашивал Семеныч Дуську, завершая прогулку. В этот раз большая часть пути сопровождалась непривычным молчанием. – С молоком вроде бы разобрался, а вот с болячками ейными не смогу. Похоже, кости раздроблены. Сам я с этой бедой не справлюсь, придется в город ехать. К ветеринару. И за что мне такая обуза?
Дуська в чем-то соглашалась с хозяином. И с обузой, и с ветеринаром. И с тем, что им самим не справиться с напастью. Не знала, радоваться ли, огорчаться ли произошедшим в жизни переменам. Молча вздыхала, прижималась к Семенычу боком и шла дальше. Благо, что с молоком разобрались, а то в этом плане чувствовала себя старая корова неполноценной. А так…
Ну, надо в город, значит, надо. Не век же лежать той Муське в углу. Если поправится приемыш, есть шанс, что поселит ее хозяин на зиму в коровнике – все теплее, чем в конуре. И выпадет ей, Дуське, счастье. Давненько рядом с ней никто ночами не сопел. Вдвоем ночевать как-то сподручней. Да и гулять втроем веселее.
Утром третьего дня Семеныч проснулся раньше обычного. Согрел воды, побрился. Внимательно рассмотрел себя в зеркало, волосы пригладил:
– Так-то лучше. Вроде и не старый еще, а запустил себя – стыдно людям показаться. Бородищу отрастил как у попа, волосы не чесаны. Непорядок! Сам-то матросов за меньшие провинности гонял, боцман, называется! Эх…
Он придирчиво и долго перебирал давно не ношенные костюмы и джемпера. Остановился на сером шерстяном свитере и синих брюках. Надел. Снова подошел к зеркалу.
– Ну и неплохо. Прямо кавалер. Еще бы постричься у нормального мастера, тогда бы все окрестные бабы проходу не дали. Силком бы под венец поволокли. А че? Дело житейское. Для гулен самое время. До восьмидесяти еще свистеть и свистеть. Будет время, в городскую парикмахерскую сгоняю. Как в лучшие времена. Че скажешь, недотепа?
Муська нервно стукнула хвостом по полу. Чувствовала, что суета касается ее. Боялась и подумать о последствиях. Да и не до дум было – голова и лапы гудели. В глазах двоилось, а то и темнело. В горле комом застряла боль, перемешанная с горечью лекарства. По всему выходило, что готовиться надо к худшему. А не хотелось – только-только коснулось ее крылом капризное собачье счастье – и на тебе. Болезнь с новой силой заявила о себе. А тут еще хозяин непонятно чему радуется.
Жизнь вертелась кругом все быстрее. Вот хозяин, непривычно пахнущий новой одеждой и одеколоном, заворачивает ее в мягкое одеяло. Вот выносит на крыльцо, бережно поглаживая по спине. Шепчет в ухо что-то щекотно-приятное. Несет за ворота.
Беззвучно подъезжает к дому чужая блестящая машина. Муську кладут на заднее сиденье. Рядом усаживается Семеныч. Машина мягко катится по заснеженной дороге. Водитель заводит с Семенычем разговор. Рука хозяина скользит по Муськиной спине. Тепло разливается по телу, обманывая боль. Плавно качает машина своих пассажиров. Муська засыпает…
– Успел? – заглянул Семеныч в кабинет врача.
– Еще немножко, – улыбается тот, оценивая произошедшие с мужчиной перемены, – нам вот тоже пришлось с прической повозиться. Шикарная у вашего пса шевелюра. Парикмахера приглашали. Правда, далеко бежать не пришлось.
– Почему пса? – удивляется Семеныч, пропуская подробности о парикмахере. – Она ж у меня Муська.
– Скорее, Мусь, – смеется симпатичная молоденькая медсестричка, – снимая с лежащего на столе пса простыню. Принимайте в лучшем виде.
Доктор протянул Семенычу рецепт:
– Ну, до лучшего вида придется потерпеть. Надеюсь, что кости срастутся без проблем. Следите за тем, чтобы шины не срывал. Две недели щадящего режима. Хорошее питание, укольчики, микстурка – и станет ваш Мусь роскошным кобелем. Завидный кавалер получился. Ничем не хуже породистых. Мастеру спасибо скажите, он у нас в соседнем кабинете работает.
– Вот спасибо! Сколько с меня?
– Это в кассу. Вот список услуг. Будет время, привезите на контрольный прием. Недельки через три. Если осложнение – привозите сразу. Но это вряд ли. Будьте здоровы!
– Спасибо! Лечу в кассу!
Семеныч выскочил из кабинета и рванул к запримеченному при входе окошку. На его счастье очереди не было. Расплачивалась единственная клиентка, опрятная женщина лет шестидесяти.
– Везет, так везет! – потер ладони Семеныч.
– Вы это мне? – женщина развернулась и округлила глаза: – Сашка?
– Не Вам, – смутился Семеныч, пожимая плечами. Не хватало, чтобы его сочли вышедшим из ума собачатником. Нашел чему радоваться – бесхозной псине шины наложили на переломы. Но радость оказалась сильнее смущения. Да и женщина у кассы попалась настырная. Чего-то пялилась на него. Тормошила за рукав. Те еще нравы у местных кумушек!
– Сашка? Ну, Сашка же!
Семеныч дернулся в сторону: может, сумасшедшая какая. Обернулся – не иначе дружка своего кличет. С двумя придется повозиться, сразу не одолеть. Да и не драться же посреди поликлиники!
– Женщина, вы чего? Вы того… вы этого… – он вжался в угол, пытаясь урезонить тетку мирным путем. Вот только ничего путного на ум не шло, отвык он с дамами общаться. Сноровку потерял. Пыкал и мыкал, утопая в сиренево-синем взгляде.
В голове складывались и рассыпались давно забытые картинки из молодости. То ли танцульки в клубе, то ли концерт какой. Что-то пестро-расплывчатое. Но приятное. Волнующее. И, кажется, тоже васильково-синее…
– Только не говори, что ты не Сашка, – наступала между тем на бывшего боцмана нахальная обладательница васильково-синих глаз. – Я еще не выжила из ума. Ты ведь? Ты?
– Ну, я, – согласился Семеныч, идя на перемирие. И ошалел, поймав, наконец, ускользающую суть картинок-перевертышей. – Ты?! Тонька, че ли?
И больше оглядываться не стал, вспомнив, что он самый и есть упоминаемый женщиной Сашка. То есть Александр. Даже уже Александр Семенович Петрушевич, записной танцор и гуляка всего Щучинского района. Правда, давнишнего пошива. Лет уж пятьдесят как оттанцевался. Да и она, эта самая Тонька… Стоп! Это что же выходит? Тонька его ровесница? Главная колхозная певунья и насмешница, за которой чуть ли не пол колхоза кавалеров ухлестывало…
– Офонареть! – крякнул Семеныч, нащупывая рукой скамейку.
Тяжело осел. Вытер невесть откуда взявшийся пот. Потряс головой. Наваждение? Да нет, реальность! Вот она Тонька. Моложавая еще. Аппетитненькая. И бабкой не назовешь, не то, что некоторых.
Он поправил съехавший на сторону шарф, пригладил волосы. Хорошо хоть постричься успел, а то бы стыдно было в глаза старой знакомой смотреть. Она-то вон какая ладная. А пела-то как!
– Не признал что ли? – присела Тонька рядом. – А я сразу. Как только увидала. Эх, Сашка, Сашка! Где ж тебя жизнь мотала? Я ж когда-то надеялась, что заметишь. На танец пригласишь. Ну и все такое. Десятку сватов отказала, все ждала. А ты пропал куда-то. Да понятно куда – в армию. Ну, подождала маленько. Нету тебя и нету. Потом замуж по глупости выскочила. Потом еще раз. Так всю жизнь мимо жизни и проскакала.
Тонька подняла руку и погладила Семенычеву щеку. Нежно. Ласково. Сто лет его никто так не гладил! Да и вообще не гладил Семеныча никто лет сорок. И по имени не называл. И вообще…
Он растерянно посмотрел на непонятно откуда взявшееся в руках одеяло, на снующих туда-сюда людей. На собак и кошек, дожидающихся чего-то.
– Сашка… – пропела Тонька, – Сашка…
Кто бы мог подумать, что его имя способно звучать песней!
– Ты-то поешь когда? – спросил он.
И разозлился на себя: в кои-то веки встретил приятного человека, а начал разговор с глупости.
– Пою, – смутилась Тонька. – Когда наливочки глоток приму. На трезвую голову стесняюсь.
Эххх! Семеныч бы все свои стратегические запасы отдал за одну ее песню. Чтобы вот так сидела рядом, сияла своими синими глазами-фонариками. И пела: «Снова замерло все одиноко…» или «У субботу Янка ехау ля ракi…» или «Лявониху» или… Да не важно что! Лишь бы сидела и пела. И смотрела. И ладошкой шершавой по щеке гладила.
– Ты-то что здесь?
– Я-то? Да кошку привезла. Лапы отморозила. Жалко. Вожу на процедуры. Делать-то все одно нечего. Зима на дворе. Одна живу. Хозяйства не держу. Только что куры да кошка.
– Почему не держишь? Здоровья нету?
– А не для кого стараться. Дети в городе. Внуки тоже.
– А сама чего?
– Мне в городе тесно. Дома большие пугают. Душа на простор рвется. Ноги на землю. Дура, должно быть. Эх, Сашка, Сашка! Был бы посмелее, иначе бы все сложилось.
Семеныч вздохнул, вспоминая, был ли у Тоньки шанс. Больно много девчат вокруг него вилось в ту пору. Да и жизнь только начиналась, спешить некуда было. И потом, о море мечтал тогда Сашка. Не до девок, когда море каждую ночь снится. Такая вот любовь…
Вот только море кончилось давно. Отоснилось. Откачало Семеныча на своих волнах. Отбаюкало.
– Мужчина, вы ко мне? – из окошка кассы показалась серебристая копна кудряшек. – Через десять минут на обед ухожу. Платить-то будете?
– Платить? А… Я сейчас…
– Ой, – спохватилась Тонька, – я ж тоже опаздываю! Автобус у меня скоро. Я бы до вечернего подождала, но кошку таскать по морозу боязно. Саш, ты бы заехал когда. Я в Малинниках живу. Третья хата от леса. Вспомнили бы молодость. Побалакали не торопясь. Не пропадай теперь, коль нашелся.
– Заеду, а как же, – кивнул Семеныч. И вдруг выдвинул встречное предложение: – А если ты ко мне? Хата просторная. Крепкая. Так, по мелочи подбить надо.
– Ну, как-то не удобно бабе к мужику в гости ездить, – покраснела Тонька. – А то я бы с радостью.
– Зачем в гости? Ты жить приезжай. Ну… насовсем…
– Ой, – захихикала в варежку Тонька, – надо же решительный какой. Как раньше.
– А то, – хмыкнул Семеныч. – Чего теряться? Ты одна – я один. Сколько той жизни осталось!
– Антонина Петровна, – выглянула из кабинета молоденькая докторша, – можете забирать свою красавицу. До вечера не кормить и не выгуливать.
– Иду, иду, милая, – засуетилась ставшая вдруг Антониной Петровной Тонька.
Торопливо поднялась, собрала сумки. Оглянулась у кабинета:
– Насчет насовсем не скажу, а в гости ждать буду. Ты не пропадай только, Сашка.
– Не пропаду, – прохрипел Семеныч.
И сунул счет и деньги в кассу. У него тоже времени в обрез. Пока Муся заберет, пока до автобуса доковыляет. Да и подумать на досуге следовало бы, не поторопился ли он, предлагая давно забытой Тоньке совместное проживание.
Забрал бушлат из гардероба. Остановился у зеркала. Приосанился. Расправил плечи. Смахнул невидимую пылинку с видавшего виды воротника. Пожалел, что не надел приличную куртку:
– Куртку мы наденем еще. А так, – он покрутился перед зеркалом, – очень даже прилично. И не старый еще. Раз глаза синие замечаю, то точно не старый. Подумаешь, семьдесят семь! На нормальном мужике их в упор не разглядишь.
Четким шагом, почти не приволакивая больную ногу, прошел в кабинет за Мусем. Выдал медсестре коробку конфет, крепко пожал доктору руку. Завернул Муся в одеяло. Поспешил к выходу.
– Метамарфозы, – покачала головой гардеробщица, обращаясь к кассирше, – вошел стариком, вышел чуть ли не офицером боевым. Орел мужик! Мне б такого…
– Весна на носу, – понимающе подмигнула кассирша.
***
– Ну разве что ради песен ее пригласил. Поет Антонина – закачаешься, – объяснял «боевой офицер» свое решение дремлющему на руках Мусю. – Да и сподручнее вдвоем-то. Веселее. Опять же корову можно купить. Или козу. Не век же по фермерам побираться. Молочко-то парное уважаешь?
Пес кивал в такт ухабам. Он был на все согласен. Лишь бы вместе. Лишь бы в тепле. Лишь бы при хозяине. Сгущенка пришлась ему по вкусу не хуже парного молока. Теперь бы поправиться, чтобы гулять вместе с Дуськой и Семенычем по деревне. А песни? Пусть будут и песни, лишь бы на улицу не выгнали…
– Она, как наливочки пригубит, соловушкой заливается, – продолжал нахваливать певунью Тоньку Семеныч. – Ты бы послушал! Да ни одна современная певица ей в подметки не годится! Ну да будет время послушать. Наливочки у меня назапасено на три года вперед. Сам пригублю да Антонине накапаю. Хотя сам я не особенный теперь любитель. Да и раньше все больше для стимула принимал. Сто граммов – стимулятор боя. А теперь что? Отвоевался уж.
Семеныч бережно погладил Муся по стриженой голове:
– Теперь вон у меня какие стимуляторы, похлеще прежних! За одним глаз да глаз нужен. Другая опять же в перспективе замаячила. Да и Дуська внимания требует. Такие пироги с ватрушками, друг милый. Только успевай поворачиваться. Баню истопить нужно. Калитку покрасить. Дома порядок навести. С этими гостями…
Плавное покачивание автобуса убаюкало большинство пассажиров. Мусь заснул глубоко и спокойно. Под воздействие обезболивающих к нему наконец пришло долгожданное облегчение. Снилась Мусю мягкая постилка у печки да миска с кашей.
Семеныч посапывал, прислонившись к стеклу. Осторожно прижимал к себе завернутого в одеяло Муся и переживал неполадки на корабле. Отдавал приказы и указания. Деловито прохаживался по палубе, отыскивая матросские недоделки. Совал нос в зачехленные орудийные стволы и спасательные шлюпки. Жадно вдыхал полной грудью аппетитные запахи, доносящиеся из камбуза и морозную свежесть морского воздуха. И радовался свалившимся на плечи заботам. «В бой! В бой! В бой!» - стучало в висках.
Сердце вторило приказу энергичным военным маршем. Как же оно соскучилось по полноценной жизни!
