Дипломант конкурса - ЗДЕСЬ:
Авторский форум:
СИРОТА ХВОСТАТАЯ, ИЛИ В ПОИСКАХ ДОБРОЙ ДУШИ
Топа высунулся из будки на шум. И спрятался снова: чего морочиться из-за проезжающей мимо телеги? Не для кого концерты устраивать, нету хозяина дома. Давно нету…
Пёс поворочался в тесноте стылой будки. Не выдержал, выполз на улицу. С тоской посмотрел на хозяйский дом. Эх, и где тебя носит, Егорыч? Прежде в такой мороз не позволял он Топе в холодной будке ночи ночевать. Домой брал. Стелил на кухне старое, простреленное молью драповое пальтишко. Рядом ставил миску с вчерашним супом. Жалел.
Теперь кто пожалеет?
С осени ждал Топа хозяина. С того волнительного и непонятного ненастного дня, когда в доме собралась едва ли не вся деревня. Суетились почём зря. Много курили. Говорили непривычно тихо. Топу сосед ещё с утра в сараюшке на краю двора запер:
– Сиди и не рыпайся, бедолага. Не время народ пугать. Не время…
И кость в щель просунул. Свежую, пахнущую мясом. Мозговую. На целый день удовольствия хватило. Жаль, что разделить собачьей радости было не с кем. Да и на душе неспокойно: чужой народ по двору шастает. Берёт, что под руку попадёт. В дом без спросу входит. Выходит, потом снова входит. Непорядок, тут не до любимых лакомств. Да и хозяина не видать, что он себе думает?
А потом и вовсе обнаглели гости непрошеные: понесли из дома что-то большое и непонятное. Подъехал грузовик, ношу в кузов открытый принял. Охапками ельника и цветов забросали машину. Та тронулась непривычно тихо. Мужики с непокрытыми головами сзади поплелись. Бабы разом заголосили. А сосед в щель целую котлету сунул. Настоящую!
– Крепись, брат,– прохрипел напоследок,– сирота хвостатая. Сам себе теперь хозяин, живи, как знаешь.
Запер дом и ушел вслед за всеми.
Сирота хвостатая – это что за прозвище? Ну, с хвостом более-менее ясно: симпатичный у Топы хвост, пушистый. Да и сам он не оплошал: мордашка-обаяшка, спинка в весёлые пятнышки. Пришлый народ так и норовит погладить. Сирота – слово незнакомое. Может, обидеть хотел сосед. А может, наоборот.
А крепиться-то зачем? Тепло, сытно. И не заругает никто – раз заперли, то от сторожа толку всё одно нету. Вот только на душе тревожно. Топа поворочался и улёгся под дверью. Сбоку косточку пристроил - всё надежнее. Задремал. Снилось ему что-то приятное, вот только спал глубоко, не успел рассмотреть и обдумать хорошенько. Как проснулся, сразу забыл. Да и Бог с ним! Тут бы выбраться на свободу. Надоело взаперти сидеть. Побегать хочется, да и двор стеречь надо.
Ткнул носом дверь - та поддалась. Странно, вроде бы запирал сосед. Неужели проспал? Топа осторожно вылез из сараюшки, косо поглядывая на дом: не ровен час, хозяин выйдет. И задаст трёпку – тоже мне сторожевой пес, а спит от рассвета до заката.
Но никто не вышел. И ужина Топе не принёс. И не прикрикнул для порядка. И на цепь не посадил. Должно быть, уехал Егорыч куда-то. Может, в город к племяннику. А может, на центральную усадьбу за провизией. Да задержался у кого. Бывает.
А Топа не маленький уже. Хоть и с виду неказистый. Впрочем, тут для кого как: мал, зато пушист и ласков. Детям нравится, женщинам тоже. Дело своё не хуже овчарки любой знает. Обошёл дом, потом двор вдоль забора. К курям заглянул – спят вроде. Вот только не заперто у них, придётся всю ночь ушки на макушке держать. Ну, не впервой, справится. А больше хозяйства никакого нет. После смерти бабы Нины Егорыч коровёнку соседке подарил. За два литра молока в день, мол, самому-то не управиться, да и не выпить этакую прорву.
Та молоко исправно носила. И Топе кое-чего перепадало из её милости. То картошки миска, то косточки. Косточка! Он вспомнил о подарке соседском, заскочил в сараюшку. На месте его сокровище! А за компанию с такой вкуснятиной и ночь пройдет веселее.
Собачонка примостилась у курятника и задремала. Солдат спит, как говаривала когда-то баба Нина, а служба идёт. И никуда не денутся ни куры, ни колодец, ни телега у забора. Сон у Топы чуткий, чужой шаг за версту чует.
Под утро пришлось переползти в конуру – зарядил дождь. А Егорыч так и не прибыл. К обеду показался сосед. Приласкал собаку. Принёс миску супа. Слов непонятных наговорил. Жалел вроде как. А чего Топу жалеть? Он при доме, при хозяине очень даже неплохо живёт.
Так прошла осень. Егорыч не появился. Курей забрала соседка. Топа переживал и на соседку полаивал, но недолго. Не перед кем стараться, а тётка хоть и вредная, а со двора не гонит. Правда, еды не стала носить:
– Сам теперь ищи, не маленький. Сам себе хозяин. Научишься добывать пищу - переживёшь зиму. А на нет и суда нет, сам виноват будешь, коли что.
Интересно, как это себе хозяин? А как же Егорыч? Хотя за житейскими проблемами вспоминался Егорыч всё реже. Тут бы день пережить да ночь перекантоваться. Опять же хлебца кусок где-нибудь урвать. Или куриный хвост из чужой миски стащить – жить-то как-то надо. Это кошкам хорошо, вон, Барсик жирует – полный чулан мышей. Всю ночь их там воспитывает, а утром сыто щурится на завалинке. Нет бы поделиться.
Интересно, стал бы Топа мышатину есть? Может, и стал бы – с едой нынче туго. Да и будка прохудилась, во время дождя натекает лужина. Благо, сараюшка не заперта. Топа туда перебрался. Егорычев пиджак старый с поленницы стянул – отличное место для отдыха.
И все бы ничего, да голод одолевает. И холод – зима наступала собаке на хвост хрустящими морозными ночами. Сараюшка до звона выстыл. Нормальные хозяева своих сторожей к печкам перевели. Вместе с соседями исчезли и куриные хвосты с кусками хлеба. И сами миски. Нечем было теперь Топе поживиться. Хоть лапы с голоду протягивай.
Пёс вынужден был перейти в деревню. Ночевал под баней, которую протапливали для профилактики через день. А по субботам и воскресеньям топили сильно – народ из окрестных деревень наезжал мыться. Собирались компаниями. После первого парка выскакивали на снег, потом отмечали это дело стопкой-другой. Песни пели. Снова парились. По домам отправлялись весёлые. И щедрые – Топе доставались и косточки, и колбасные огузки, и пахнущие салом горбушки. И ласковые, пускай и нетрезвые слова.
Тут только успевай оборачиваться! Одну косточку под стену, вторую в поленницу, третью себе на зуб. Колбаски закопать в угольной пыли, чтобы ни одна живая душа не догадалась. В общем, банных гостинцев на день-другой хватало. А потом возвращался голод. И одиночество. Вот чего не мог вынести бедняга! Ни слова, ни полслова, ни окрика. Ни одна человеческая рука его по макушке не погладит, ни одна бок не почешет. Никто за собой не позовёт.
Кончился у Топы смысл жизни. Раз и навсегда кончился. До возвращения Егорыча. И где его нелёгкая носит? Ну, погоди, вот вернёшься… Что будет при том долго ожидаемом возвращении, Топа толком представить не мог. Но подозревал, что тут же забудет обиды и невзгоды. Кинется к хозяину под ноги, станет прыгать, ластится, лизать руки. В такие минуты разливалась по промерзлой собачьей душе нестерпимая благодать, трогала губы дурацкая собачья улыбка. И раздавался по деревне протяжный собачий вой.
А потом банщик проспал мороз, котёл не выдержал испытания и лопнул. Баню закрыли до весны. А Топу прогнали. В сараюшке он продержался одну ночь. Одолел мороз и крысы. А может, хорьки. В общем, не спалось каким-то тварям. Лезли они изо всех дыр, норовили Топу спящим застать, грызли до крови лапы. Врагов было много. Идти в открытую они не решались, ждали, пока собака замёрзнет до смерти или уснёт. А спать ох как хотелось! Вконец обессилел Топа. От холода, голода и постоянного напряжения.
Понял, что конец близко. И потянулся к людям. Соседи не приняли: у самих три собаки, куда ж четвёртую оставлять? Калитку заперли, дыры в заборе законопатили. Иди, куда знаешь.
Он снова поплёлся в деревню. Где бы найти одинокую добрую душу? Пусть и не так сытно, как у Егорыча, но ведь жилось бы как-то. И елось бы. И пилось. Теперь бы и мышатина за милую душу пошла. Но отчего-то пропали мыши. Вместе с Барсиком пропали. Может, перевелись все до одной. Немудрено – в такие-то морозы.
Бродил бедолага от подворья к подворью. Жалобно поскуливал на чужие окна. Вилял хвостом при встрече с человеком. Поглядывал просяще: подайте кусок съестного, чего не жалко – мы не привередливые, за все отблагодарим. И служить готовы.
Только никто не обращал внимания не Топины реверансы. В лучшем случае. А в худшем облаивали в ответ не хуже заправского пса. А то и руку поднимали. Хотя все больше ногой топали. Дескать, уходи от греха подальше, а то худо будет.
Топа поджимал хвост, голову в спину втягивал, изображая покорность и раскаяние, и удалялся на некоторое расстояние. Оттуда снова повиливал – а вдруг вспомнит человек, что добрая у него душа. Но как-то не вспоминалось. За неделю только что картофелину мороженую мальчишка из окна бросил. Да посчастливилось у зазевавшегося хозяйского пса хребет куриный утащить.
– Надо же,– удивлялся Топа на деревенских,– хорошая сторожевая не нужна никому. А местные собаки все до одной злющими поурождались, того и гляди, хвост отгрызут. А то и голову…
Он успел сгонять на главную усадьбу. Знал дорогу – за Егорычевой телегой не раз сюда бегал. Казалось бы, здесь попривольнее – и дворов побольше, и магазин, и школа. А тот же голод. И страх. Только успевай поворачиваться! То сапогом пнут, то колесом норовят по хвосту проехать. И дался им Топин хвост!
Подрядился за ребятишками бегать. Тоже пятьдесят на пятьдесят: то пирожка кусок отжалеют, то снежком в ухо залепят. Не знаешь, чего и ждать. Заметил как-то, что рядом со школой пара таких же несчастных кружат. Пристроился. Весело. И не так страшно. Но принимали чужака пока свадьбой бегали. А потом чуть не загрызли. Да и школа отчего-то закрылась. Пришлось домой возвращаться.
Двор снегом по самый забор занесло. Кругом ни единого следа. Похоже, не появлялся хозяин. Соседи опять не обрадовались. Погрозили веником из-за забора. Топа нарываться на грубость не стал, побрел в соседнюю деревню.
По дороге в сугробе странный писк услышал. Принюхался. Пахло чем-то приятным. И волнующим. Принюхался. Обнаружил чужую лежку. Мелкая рыжая собака ощерилась на непрошенного гостя. Зарычала.
Топа попробовал возмутиться: и кто ты такая, чтобы на меня зубы показывать? А потом понял: щенки у нее. Четверо маленьких совсем. Слепых.
Прямо в сугробе и ощенилась, бедняга. Наверное, прогнали со двора. А может, как и Топа, без хозяина мается. Вот кому худо так худо! Ни пробежаться кружок другой для сугреву. Ни еды поискать. Вот кому плохо, так плохо! А тут жалуются на судьбу некоторые. Разве сравнишь? Нет, надо что-то делать. Так они долго не протянут. Околеют за ночь.
Уселся рядом. Задумался: как бы тут помочь? Для начала пристроился рядом. Сначала чуть поодаль. Вырыл в снегу ямку, улёгся, не обращая внимания на рычание. Полежал немного. Вздохнул. Перебрался на пару шагов ближе. Повторил маневр. Несчастная мать, похоже, вконец обессилела. Рычала, конечно, время от времени. Щенят под себя прятала. А сама то и дело в снег носом тыкалась – впадала в дрёму от холода и голода.
– Да не рычи ты,– бурчал в ответ Топа, осваиваясь уже в непосредственной близости. – Не трону я твоих малявок. Больно нужно! Собак я не ем. А вшестером теплее будет. Вот я тебя с правого боку согрею. А потом с левого. И чего в скирду не пошла? Там затишек. Да и тепло в соломе-то. Стоит только согреться, солома потом сама тепло дарит. Ты мне поверь, я только так и выживаю.
К вечеру собака всё-таки подпустила его к себе. Ткнулась холодным носом в Топин нос. Доверилась. Повозилась, укрыла щенят собой. Затихла. Топа тоже задремал. Все равно делать нечего. Пока нечего. Следует освоиться. Заручиться доверием. А там уж действовать.
Назавтра Рыжая позволила ему лечь рядом с щенками. Лизнула в ухо, утверждая своё решение. Снова задремала.
Топа понял, что на большее рассчитывать пока не придётся. Полежал немного, согревая малышей. А потом выбрался из сугроба и понёсся в деревню. Отчаяние придало ему смелости. Дома, где не держали собак, он уже знал наперечёт. Пробрался в прореху между хатой и сараюшкой, где держали кур. Затаился, выжидая момент. Рассчитал правильно: хозяйка кормила несушек у колодца. Рядом нарезал круги красавец петух. Пес прикинул: времени хватит. Незаметно юркнул в курятник. Найти кладку не составило труда: в юные годы он грешил разбоем в соседском курятнике.
Вот и сейчас. Потянул носом в одну сторону. В другую. Есть контакт! В старом плетёном коробе сразу два яичка нашёл. Тепленькие ещё. Раздавил одно. С жадностью вылакал. Взялся за второе. Осторожно, только бы не раздавить. Выглянул из сарайчика: всё спокойно. Нырнул за угол и помчался в обратный путь.
Донёс! Рыжая встретила привычным рычанием. Правда, надолго её не хватило: то ли узнала, то ли последних сил лишилась. Топа разбираться не стал, сунул ей под нос яйцо, прокусил для верности. Та не заставила себя упрашивать: накинулась на съестное. Жадно лакала, потом долго вылизывала скорлупки. По пушистым рыжим щекам текли слёзы благодарности.
– В следующий раз сама пойдёшь,– проворчал Топа, укладываясь поближе к малышам. – Не то до смерти к земле примёрзнешь. А сил наберёшься - перетащим твоё семейство в скирду. Здесь вам зиму не продержаться. Поняла?
Рыжая вяло вильнула хвостом, зарываясь в его пушистую спину. Нет, вряд ли она оставит детей на чужака. Придётся уже сегодня пойти на крайние меры. Топа дождался, когда собака уснёт. Прислушался к ровному сопению матери и щенят. Осторожно вывернулся из-под спящей, вытянул крайнего щенка и потрусил к скирде. Уже на подходе услышал плач Рыжей. Обернулся: та металась из стороны в сторону, не решаясь оставить детей. Рыкнул строго: нечего мол, шум без толку поднимать. Да и сама могла бы додуматься давным-давно. Тут ходу-то пара минут.
Положил щенка под скирду. Разрыл подходящую нору. Влез, потолкался туда-сюда. Там примял, там выкинул лишнее. Неплохо получилось! Затянул малыша в соломенную нору. Лизнул пару раз, чтобы не пищал.
И со всех ног помчался обратно. Следующую ходку они сделали вдвоем. Рыжая ни за что не соглашалась отпускать его ни с одним из детёнышей. Пришлось волочь сразу всех. Перебирались короткими перебежками. По очереди оставляя в снегу то одного, то второго, то третьего.
Когда обласканные матерью щенки успокоились, согрелись и затихли, Рыжая подалась в сторону. Долго копалась в соломе. Ворчала, пыхтела, царапала что-то твёрдое.
«Нервы», - решил Топа и уснул в обнимку с щенятами. Зря уснул, потому что Рыжая зря времени не теряла. Охотничий нюх позволил ей обнаружить под скирдой мышиную нору. И выудить толстую полёвку себе на обед.
– А ты перебираться не хотела! – осуждающе посмотрел на вернувшуюся охотницу Топа.
И тут же прикинул, что свою роль в спасении несчастного семейства он выполнил. Теперь Рыжая выживет и без его помощи. Похоже, она привыкла к одиночеству. А у Топы не получалось. Ему был жизненно необходим хозяин. Хоть какой-нибудь завалященький!
И он снова подался на центральную усадьбу. Облюбовал себе детский сад. Отогнал куда подальше старого шелудивого пса, без толку бродившего по двору. Приходилось бороться за жизнь. Любыми способами. Обосновался неподалёку от двери, ведущей на кухню. Пару раз сопроводил повариху. До сарая и обратно.
– Ишь, хорошенький какой! – скороговорила та, так же быстро перебирая ножками в валенках. – Небось, из городских. И чего в деревню прибился?
Топа помахивал хвостом, соглашаясь на любые комплименты. По всему выходило, повариха была доброй. И щедрой. Уже на втором заходе вынесла ему супу в пластиковом стаканчике. Не самая удобная посудина, но зато с едой! И вкусной. А главное, тёплой. Топе казалось, что тёплое он ел только в прошлой жизни.
– Голодный какой! – умилялась повариха. – И погреться негде. В садик не пущу, даже не просись. Ежели только в сараюшке тебя примостить. Только учти: к себе не возьму – у самой двое. Куда уж третьего держать? Супу плошку и здесь налью. А если повезёт, пристрою к кому. Тут у нас много стариков без собак маются. Они-то и не нужны им особо: хозяйство держать сил нет. Но и без живой души жить как-то стрёмно. Да и родителей молодых спросить можно. У Ванятки опять же. За спрос-то никто не заругает. А не повезёт, извиняй.
Топа верил, что повезёт. Оптимист с хвостом, как же! Пристроился в сараюшке. Сгрёб в угол какую-то ветошь – чем не подстилка? Холодновато, правда, но зато спокойно: и не обидит никто, в сараюшку пару человек всего хаживали: истопник - до поленницы и обратно, да повариха Степановна. Последняя с обязательным угощением. То супу плошку принесёт, то стаканчик от сметаны. Можно облизывать до умопомрачения. А можно Рыжей отнести.
В последнее время они встречались редко. Топа забегал иногда, но заставал щенят одних. Похоже, незадачливая подруга отлучалась в поисках пищи. Малыши росли, осваивались в соломенном мире. Затевали весёлые щенячьи баталии. Прятались в бесконечных колючих тоннелях.
Топу принимали, как родного. Лезли целоваться. Бестолково тыкались в живот. Ласково покусывали. Укладывались под бочок погреться. Он терпел. Оставался на некоторое время. Наслаждался ролью уважаемого гостя.
Ждал Рыжую. Если не дожидался – в садик следовало возвращаться до сторожа, оставлял в укромном местечке очередную банку из-под сметаны. И уходил.
Каждое утро начиналось с ожидания. Понятное дело: не на века же его в сараюшке поселили. Ищет Степановна нового хозяина. А вдруг не найдёт? Топа нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Ждал и грелся одновременно. Хотелось помчаться по селу, на ходу освобождаясь от надоевшего за ночь холода. И когда кончится эта зима!
Дни тянулись за днями, вымерзшие до хруста. Долгие ночи скрипели редкими чужими шагами за калиткой да колодезной цепью. Казалось, не осталось на земле ничего, кроме снега и льда. Чтобы не околеть от холода, Топа каждую ночь старательно ухаживал за своей шерстью. Сгрызал налипшие за день комья снега, выискивал блох, расчёсывал лапой колтуны. Какое-никакое, а занятие. И потом, не ходить же по деревне последним лохмачом! Кому такое убожество понравится? А Топе во что бы то ни стало нужно было понравиться новому хозяину.
Степановна свое слово старалась держать: несколько раз приводила кого-то. Чужаки внимательно разглядывали Топу. Оценивали своими мерками. Разочарованно разводили руками: то росточком не вышел, то чересчур добродушен, то ест много. Это Топа-то ест?!
– Не наш человек,– утешала пса Степановна,– ищем дальше.
Горячая шершавая ладонь нежно поглаживала худой собачий бок, отчего Топе делалось так сладко и слёзно, хоть реви. Он поскуливал, прижимаясь к заснеженному поварихиному валенку. Закрывал глаза блаженно: эх, вот так бы до конца жизни стоять! И не нужно никакого хозяина.
В один совсем не прекрасный день от снега провалилась в сарае крыша. Примчалась заведующая. Долго охала и ахала. Искала виноватых. Заметила Топу. Погнала со двора:
– Ещё раз увижу эту псину, уволю всех до оного! В чёрт знает что превратили детское учреждение!
Топа на грубости нарываться не стал. Выскочил в калитку и помчался в сторону скирды. Отлежался в компании Рыжей пару ночей. Вернулся. Через дыру в заборе подобрался к кухне. Тявкнул разок-другой. Напомнил о себе.
Степановна вынесла недоеденную сосиску:
– Возвратился, сердешный, а я думала, пропал совсем. На-ко причастись. Сейчас суп доварится, накормлю. Посиди у забора чуток. В сарай теперь нельзя. Там замок висит. Ключи у начальницы нашей. За просто так не возьмёшь.
Топа опустил голову: понял, что садиковой жизни его конец пришёл. Жаль, что всё хорошее так быстро кончается. Не то что зима. Эта напасть казалась бесконечной. Куда теперь? Обратно в скирду? Чтобы вконец одичать? Нет, ему человек нужен. Свой. Добрый. Щедрый. Ласковый. Как Степановна. Или ещё лучше. Если бывают люди лучше. Ишь, размечтался! Тут бы просто человека. А дальше как пойдёт.
От невесёлых мыслей его отвлек запах супа. Топа повернул голову в сторону кухни: так и есть, Степановна несла ему обед. Эх, ну чем не хозяйка!
– Вижу, совсем загрустил, друг сердечный! – ласково почесала она собачье ухо. – И зря. Нашла я тебе хозяина. Здесь недалеко. Доедай, а я пока ребят обедом накормлю. Подождёшь маленько?
Да он мог ждать целую вечность! Стоило лишь укрыться за кустами и не проглядеть свою благодетельницу. Топа даже мороз перестал замечать, чуть лапы не отморозил. Благо, Степановна долго ждать не заставила. Торопливо выскользнула из калитки, хлопнула по подолу клетчатой широкой юбки и пошла вдоль улицы.
Топа потрусил рядом. Сердце подскакивало в собачьей груди резиновым мячиком. Волновалось: возьмут ли на постой? Как примут? Где разместят? Злой собачий лай провожал новоиспеченного счастливчика до околицы.
– Ну, вот и пришли,– сказала, запыхавшись Степановна. – Погодь маленько. Михалыч!
– Иду…– скрипучий голос предшествовал появлению на заваленном дровами дворике сгорбленного старика. – Привела, что ли?
– Привела. Дивись, какой красавчик тебе достанется! Баб Маня обзавидуется.
– Нашла чему. Кобель - он и в Африке кобель – дармоед и брехалово,– проворчал дед, не разделяя искусственного Степановниного оптимизма. – Веди уж. Разберёмся.
Топа осторожно переступил планку у калитки, разделяющую двор и улицу. Новый хозяин ему не понравился: старый и сердитый. То кряхтит, то ворчит, то на судьбу жалуется. К чему такому собака? Разве что пнуть под настроение. Придётся терпеть не раз и не два – с настроением у деда Михалыча отношения, похоже, натянутые.
А всё-таки дом. Теплом пахнет. Дым из трубы весёлыми колечками поднимается к небу. Уже хорошо. А дальше - как Бог даст.
– Ну же, сирота-сиротинушка,– легонько подтолкнула Степановна Топу к дедову крыльцу,– ступай до хозяина. Знакомиться пора.
«… Хвостатая…» – Топа ухватился за засевшее в сознании слово. Сирота, нет на ругательство не похоже. Не тот человек повариха, чтобы собак ругать. Значит, приятное что-то. Ну и пусть будет сирота. Но обязательно хвостатая. Терять главное свое достоинство он не собирался…
– Как? Опять пришёл? – Степановна привычно хлопнула ладошками по неизменной клетчатой юбке. – Что на этот раз?
Топа прижал уши к шее и жалобно заворчал. Сама бы пожила на скудных фельдшерских хлебах! Да и будка у фельдшера ужасная. Лучше уж в скирде ночевать, чем в обдуваемом всеми ветрами решете. И слушать обидные слова в свой адрес. И попреки при каждом брошенной картофелине.
– Ладно бы один раз ко двору не пришёлся, а то ведь третий уже. И чего себе думаешь, Пушок бестолковый?
Пушок так Пушок. А лучше бы остановилась на сиротинке. Топа уже с тем прозвищем свыкся почти. Дважды сбегал. И с рук сходило. Понимала Степановна, что скупость Михалыча и тяжёлый характер бабки Ковалихи пережить трудно. И ещё понимала, что Топино добродушие никак не вяжется с вожделенным образом сторожевой собаки, в которой нуждались поселковцы. А фельдшера простить не захотела.
– Со всех сторон положительный мужчина. И чего нос воротишь? Э-э-э, видать, и у того подводные течения имеются. Но до весны бы дотерпел. Февраль на дворе – самые лютые морозы да завеи. На ветру уши отваливаются. Куда ж тебя теперь?
Топа вздыхал, тыкался носом в поварихин валенок. Жаловался на судьбу.
– Ну-ну, придумаем что-нибудь. А пока в кустах подожди.
И снова был суп. И недоеденные ребятней сосиски. И старая полуразвалившаяся за зиму скирда. И развороченное гнездо, внезапно покинутое Рыжей. И ледяная луна в соломенных росчерках. И крысиная возня. И волчий вой. И полная безнадга.
И неожиданная февральская оттепель. Топа почуял тепло с вечера. Покружил по деревне, вызывая остервенение у хозяйских собак. Сгонял на конюшню. Потом в мастерские. Так, на всякий случай. Не сиднем же сидеть в такую погоду. Вернулся к садику в конце смены.
Родители разбирали детишек. Усаживали на санки. Везли кто куда. Закутанные в пуховые платки малышки смешно шевелили пухлыми губёнками, круглили и без того круглые глазёнки. Тыкали варежками в сторону Топы:
– Ой, сабацька!
– Мама, дай ме кицю!
– Хацю-хацю-хацю!
Родители отмахивались: своих хватает. Мало какое хозяйство обходилось без сторожа. А тут – щенок-не щенок, пёс-не пёс… Никакой пользы. Разве что ребетёнка потешить. Да других потех полно.
Зря Топа махал хвостом и норовил повернуться лучшим своим боком. Ни один не клюнул. Разве что пара бубликов перепала с барского плеча. Да Степановна, уходя домой, кусок булки с маслом сунула. А что там булка, когда домой хочется…
Ну, проводил её до поворота. Обратно вернулся. Уселся под калиткой. Чем бы полезным заняться, пока не холодно?
– Эй, ты чего здесь? – на крыльце показалась заведующая. – А ну кыш!
– Ба-а-а, бабуля! – рядом нарисовался розовощёкий бутуз в пёстром комбинезончике. – Не надо кыш! Собачка хорошая, красивая. Пушистенькая! Давай себе возьмём. Будем в санки запрягать. И кормить сосисками.
На последнее слово Топа застыл в просительной стойке: сосиски он очень уважал.
– Ещё чего! – возмутилась заведующая-бабушка. – Нам только собаки дома не хватало! У людей хоть дворы имеются, а у нас две комнаты на втором этаже. Куда её девать?
– Ба-а-а,– разорялся маленький капризник,– давай возьмём! Вымоем и ко мне в постельку. Я его целовать буду и обнимать!
С этими словами малыш кинулся к Топе, на ходу раскрывая обещанные объятия.
– Максик,– ласково защебетала заведующая, слетая с крыльца вслед за внуком,– ну её, эту собачку. Пойдём, я тебе игрушку новую куплю. Заводную. С прожектором. Ну, помнишь, она тебе вчера понравилась?
– С пожекором? – мальчик остановился на полпути. – Правда, купишь?
– И когда я тебя обманывала?
Топа понял, что против прожектора не потянет. И сник. Ну, не выгорело. Чего зря хвостом махать?
Несостоявшиеся собаковладельцы вышли на улицу. Бабушка заперла калитку на ключ. Наклонилась к Топе:
– Собака как собака. Таких по деревне три дюжины бегают. Игрушка получше будет, одна на всю деревню, представляешь? А ты сиди. Сторожи, раз уж пришёл. Скоро сторож появится. Сдашь вахту. Чего глядишь так обиженно? Внук у меня временно, потом я снова одна жить буду. На работе целый день, куда тебя девать? Понял? То-то же. С обстоятельствами не поспоришь. Взяла малыша за руку и повела к магазину.
А Топа загрустил. Ну почему все так неудачно складывается? И Егорыч пропал, и никому его собачья красота не глянется. А про ласку и игривость лучше не вспоминать. Незадачливые его хозяева из последних принимали эти достоинства в штыки.
Он вздохнул, прошёлся вдоль забора. Раз. Другой. Гавкнул на проезжавшую мимо телегу. Сторожить - так сторожить. Ничем мы не хуже других собак. А вдруг оценит заведующая его способности? И разрешит вернуться в сараюшку.
– А там и до весны недалеко. Переживём!
Разошёлся на фоне приятных перспектив. Прогнал в подворотню старого кота. Протоптал дорожку до колодца. Задумался: и какой бы подвиг ещё совершить? Хотелось чего-нибудь грандиозного. Утопающего спасти или на волка в одиночку ринуться. Пусть видят, какой он смелый и отчаянный!
Жаль, что речка чуть ли не насквозь промёрзла. И захочешь утонуть - не получится. Да и волки к деревне близко не подходили.
А всё-таки подвиг случился.
Все началось со сторожа. Вернее, наоборот. Сторож на дежурство не явился. То ли заболел, то ли запил… Топа понял, что придётся дежурить одному, когда мимо пронеслась председательская машина. Тот возвращался домой позже всех.
Пёс поначалу струхнул маленько: ответственность всё-таки. А потом освоился. Подумаешь, премудрость: броди себе от калитки до калитки. Потявкивай время от времени. Жди, когда первые огни в домах зажгутся. Ну, и на всякий непорядок реагируй. Делов-то…
Деревня уснула быстро. Луна посеребрила берёзовые косы с одной стороны, потом с другой. Зависла над берёзовой рощей напоследок. И спряталась за облако, обозначив свое присутствие яркой кромкой. Красота! Правда, мороз усилился. Хоть ты бросай пост и несись к скирде!..
Топа почти уже решился. Но услышал со стороны речки странные звуки, насторожился, вмиг позабыв о постыдной своей слабости. Навострил уши. Прислушался. Так и есть: штакетину в заборе оттягивают. Зачем? Тут же до калитки пара шагов.
Непорядок! Подскочил к углу. Люди! Чужие.
Зарычал. Потом залаял. Заметался из стороны в сторону, понимая, что одному не справиться. Выскочил на улицу. Снова залаял. Истошно. Изо всех сил. Призывая спящее село к бдительности. Один из злоумышленников бросился на него с той самой штакетиной:
– Замолкни, скотина, не то пришибу!
Так он и дался! Не в первой от людской злобы уворачиваться. Справимся. И справился. Со всех сторон к садику сбегались люди. Несли с собой фонари и вилы с топорами.
– Что за шум?
– Что случилось?
– Чего эта собаченция с ума сходит?
Разобрались, что к чему, быстро. Застали двух чужаков на складе. Вызвали заведующую. Так Топа героем заделался. Пайку получил. И место в сараюшке. А через два дня заведующая его домой взяла. Внук уговорил.
До самой весны жил Топа, как в раю: в ласке, тепле и сытости. Правда, в постель его так и не пустили. Но коврик у порога выделили индивидуальный. И скучать особенно не приходилось: по вечерам они с Максиком затевали весёлые игрища и потасовки, с утра Топа бежал в садик вместе с новой семьей. Деловито обнюхивал углы, новую же, недавно вставленную вместо оторванной грабителями, штакетину, сарай с колодцем. Получал от Степановны плошку с супом.
Гонял по улице, дразня цепных псов. Возвращался. Метил территорию. Потявкивал на прохожих. Провожал детей и родителей. Дожидался счастливых минут встречи с Максиком и хозяйкой. И радостно кружил вокруг них всю обратную дорогу.
Понимал, что недолго продлится идиллия. Но надеялся на лучшее. Придёт в деревню весна, и половина проблем решится сама собой. А там, глядишь, и Егорыч вернётся. Или Степановна к себе заберёт – у неё тоже внуки есть. Или хозяйка привыкнет, пожалеет, а то и полюбит. И оставит при себе. Да хоть при садике! И то хлеб. Да нет, какой там хлеб, выше бери: целая сосиска выходит!
Вот тебе и сирота. Нарасхват. Если, конечно, очень постараться.
Авторский форум:
СИРОТА ХВОСТАТАЯ, ИЛИ В ПОИСКАХ ДОБРОЙ ДУШИ
Топа высунулся из будки на шум. И спрятался снова: чего морочиться из-за проезжающей мимо телеги? Не для кого концерты устраивать, нету хозяина дома. Давно нету…
Пёс поворочался в тесноте стылой будки. Не выдержал, выполз на улицу. С тоской посмотрел на хозяйский дом. Эх, и где тебя носит, Егорыч? Прежде в такой мороз не позволял он Топе в холодной будке ночи ночевать. Домой брал. Стелил на кухне старое, простреленное молью драповое пальтишко. Рядом ставил миску с вчерашним супом. Жалел.
Теперь кто пожалеет?
С осени ждал Топа хозяина. С того волнительного и непонятного ненастного дня, когда в доме собралась едва ли не вся деревня. Суетились почём зря. Много курили. Говорили непривычно тихо. Топу сосед ещё с утра в сараюшке на краю двора запер:
– Сиди и не рыпайся, бедолага. Не время народ пугать. Не время…
И кость в щель просунул. Свежую, пахнущую мясом. Мозговую. На целый день удовольствия хватило. Жаль, что разделить собачьей радости было не с кем. Да и на душе неспокойно: чужой народ по двору шастает. Берёт, что под руку попадёт. В дом без спросу входит. Выходит, потом снова входит. Непорядок, тут не до любимых лакомств. Да и хозяина не видать, что он себе думает?
А потом и вовсе обнаглели гости непрошеные: понесли из дома что-то большое и непонятное. Подъехал грузовик, ношу в кузов открытый принял. Охапками ельника и цветов забросали машину. Та тронулась непривычно тихо. Мужики с непокрытыми головами сзади поплелись. Бабы разом заголосили. А сосед в щель целую котлету сунул. Настоящую!
– Крепись, брат,– прохрипел напоследок,– сирота хвостатая. Сам себе теперь хозяин, живи, как знаешь.
Запер дом и ушел вслед за всеми.
Сирота хвостатая – это что за прозвище? Ну, с хвостом более-менее ясно: симпатичный у Топы хвост, пушистый. Да и сам он не оплошал: мордашка-обаяшка, спинка в весёлые пятнышки. Пришлый народ так и норовит погладить. Сирота – слово незнакомое. Может, обидеть хотел сосед. А может, наоборот.
А крепиться-то зачем? Тепло, сытно. И не заругает никто – раз заперли, то от сторожа толку всё одно нету. Вот только на душе тревожно. Топа поворочался и улёгся под дверью. Сбоку косточку пристроил - всё надежнее. Задремал. Снилось ему что-то приятное, вот только спал глубоко, не успел рассмотреть и обдумать хорошенько. Как проснулся, сразу забыл. Да и Бог с ним! Тут бы выбраться на свободу. Надоело взаперти сидеть. Побегать хочется, да и двор стеречь надо.
Ткнул носом дверь - та поддалась. Странно, вроде бы запирал сосед. Неужели проспал? Топа осторожно вылез из сараюшки, косо поглядывая на дом: не ровен час, хозяин выйдет. И задаст трёпку – тоже мне сторожевой пес, а спит от рассвета до заката.
Но никто не вышел. И ужина Топе не принёс. И не прикрикнул для порядка. И на цепь не посадил. Должно быть, уехал Егорыч куда-то. Может, в город к племяннику. А может, на центральную усадьбу за провизией. Да задержался у кого. Бывает.
А Топа не маленький уже. Хоть и с виду неказистый. Впрочем, тут для кого как: мал, зато пушист и ласков. Детям нравится, женщинам тоже. Дело своё не хуже овчарки любой знает. Обошёл дом, потом двор вдоль забора. К курям заглянул – спят вроде. Вот только не заперто у них, придётся всю ночь ушки на макушке держать. Ну, не впервой, справится. А больше хозяйства никакого нет. После смерти бабы Нины Егорыч коровёнку соседке подарил. За два литра молока в день, мол, самому-то не управиться, да и не выпить этакую прорву.
Та молоко исправно носила. И Топе кое-чего перепадало из её милости. То картошки миска, то косточки. Косточка! Он вспомнил о подарке соседском, заскочил в сараюшку. На месте его сокровище! А за компанию с такой вкуснятиной и ночь пройдет веселее.
Собачонка примостилась у курятника и задремала. Солдат спит, как говаривала когда-то баба Нина, а служба идёт. И никуда не денутся ни куры, ни колодец, ни телега у забора. Сон у Топы чуткий, чужой шаг за версту чует.
Под утро пришлось переползти в конуру – зарядил дождь. А Егорыч так и не прибыл. К обеду показался сосед. Приласкал собаку. Принёс миску супа. Слов непонятных наговорил. Жалел вроде как. А чего Топу жалеть? Он при доме, при хозяине очень даже неплохо живёт.
Так прошла осень. Егорыч не появился. Курей забрала соседка. Топа переживал и на соседку полаивал, но недолго. Не перед кем стараться, а тётка хоть и вредная, а со двора не гонит. Правда, еды не стала носить:
– Сам теперь ищи, не маленький. Сам себе хозяин. Научишься добывать пищу - переживёшь зиму. А на нет и суда нет, сам виноват будешь, коли что.
Интересно, как это себе хозяин? А как же Егорыч? Хотя за житейскими проблемами вспоминался Егорыч всё реже. Тут бы день пережить да ночь перекантоваться. Опять же хлебца кусок где-нибудь урвать. Или куриный хвост из чужой миски стащить – жить-то как-то надо. Это кошкам хорошо, вон, Барсик жирует – полный чулан мышей. Всю ночь их там воспитывает, а утром сыто щурится на завалинке. Нет бы поделиться.
Интересно, стал бы Топа мышатину есть? Может, и стал бы – с едой нынче туго. Да и будка прохудилась, во время дождя натекает лужина. Благо, сараюшка не заперта. Топа туда перебрался. Егорычев пиджак старый с поленницы стянул – отличное место для отдыха.
И все бы ничего, да голод одолевает. И холод – зима наступала собаке на хвост хрустящими морозными ночами. Сараюшка до звона выстыл. Нормальные хозяева своих сторожей к печкам перевели. Вместе с соседями исчезли и куриные хвосты с кусками хлеба. И сами миски. Нечем было теперь Топе поживиться. Хоть лапы с голоду протягивай.
Пёс вынужден был перейти в деревню. Ночевал под баней, которую протапливали для профилактики через день. А по субботам и воскресеньям топили сильно – народ из окрестных деревень наезжал мыться. Собирались компаниями. После первого парка выскакивали на снег, потом отмечали это дело стопкой-другой. Песни пели. Снова парились. По домам отправлялись весёлые. И щедрые – Топе доставались и косточки, и колбасные огузки, и пахнущие салом горбушки. И ласковые, пускай и нетрезвые слова.
Тут только успевай оборачиваться! Одну косточку под стену, вторую в поленницу, третью себе на зуб. Колбаски закопать в угольной пыли, чтобы ни одна живая душа не догадалась. В общем, банных гостинцев на день-другой хватало. А потом возвращался голод. И одиночество. Вот чего не мог вынести бедняга! Ни слова, ни полслова, ни окрика. Ни одна человеческая рука его по макушке не погладит, ни одна бок не почешет. Никто за собой не позовёт.
Кончился у Топы смысл жизни. Раз и навсегда кончился. До возвращения Егорыча. И где его нелёгкая носит? Ну, погоди, вот вернёшься… Что будет при том долго ожидаемом возвращении, Топа толком представить не мог. Но подозревал, что тут же забудет обиды и невзгоды. Кинется к хозяину под ноги, станет прыгать, ластится, лизать руки. В такие минуты разливалась по промерзлой собачьей душе нестерпимая благодать, трогала губы дурацкая собачья улыбка. И раздавался по деревне протяжный собачий вой.
А потом банщик проспал мороз, котёл не выдержал испытания и лопнул. Баню закрыли до весны. А Топу прогнали. В сараюшке он продержался одну ночь. Одолел мороз и крысы. А может, хорьки. В общем, не спалось каким-то тварям. Лезли они изо всех дыр, норовили Топу спящим застать, грызли до крови лапы. Врагов было много. Идти в открытую они не решались, ждали, пока собака замёрзнет до смерти или уснёт. А спать ох как хотелось! Вконец обессилел Топа. От холода, голода и постоянного напряжения.
Понял, что конец близко. И потянулся к людям. Соседи не приняли: у самих три собаки, куда ж четвёртую оставлять? Калитку заперли, дыры в заборе законопатили. Иди, куда знаешь.
Он снова поплёлся в деревню. Где бы найти одинокую добрую душу? Пусть и не так сытно, как у Егорыча, но ведь жилось бы как-то. И елось бы. И пилось. Теперь бы и мышатина за милую душу пошла. Но отчего-то пропали мыши. Вместе с Барсиком пропали. Может, перевелись все до одной. Немудрено – в такие-то морозы.
Бродил бедолага от подворья к подворью. Жалобно поскуливал на чужие окна. Вилял хвостом при встрече с человеком. Поглядывал просяще: подайте кусок съестного, чего не жалко – мы не привередливые, за все отблагодарим. И служить готовы.
Только никто не обращал внимания не Топины реверансы. В лучшем случае. А в худшем облаивали в ответ не хуже заправского пса. А то и руку поднимали. Хотя все больше ногой топали. Дескать, уходи от греха подальше, а то худо будет.
Топа поджимал хвост, голову в спину втягивал, изображая покорность и раскаяние, и удалялся на некоторое расстояние. Оттуда снова повиливал – а вдруг вспомнит человек, что добрая у него душа. Но как-то не вспоминалось. За неделю только что картофелину мороженую мальчишка из окна бросил. Да посчастливилось у зазевавшегося хозяйского пса хребет куриный утащить.
– Надо же,– удивлялся Топа на деревенских,– хорошая сторожевая не нужна никому. А местные собаки все до одной злющими поурождались, того и гляди, хвост отгрызут. А то и голову…
Он успел сгонять на главную усадьбу. Знал дорогу – за Егорычевой телегой не раз сюда бегал. Казалось бы, здесь попривольнее – и дворов побольше, и магазин, и школа. А тот же голод. И страх. Только успевай поворачиваться! То сапогом пнут, то колесом норовят по хвосту проехать. И дался им Топин хвост!
Подрядился за ребятишками бегать. Тоже пятьдесят на пятьдесят: то пирожка кусок отжалеют, то снежком в ухо залепят. Не знаешь, чего и ждать. Заметил как-то, что рядом со школой пара таких же несчастных кружат. Пристроился. Весело. И не так страшно. Но принимали чужака пока свадьбой бегали. А потом чуть не загрызли. Да и школа отчего-то закрылась. Пришлось домой возвращаться.
Двор снегом по самый забор занесло. Кругом ни единого следа. Похоже, не появлялся хозяин. Соседи опять не обрадовались. Погрозили веником из-за забора. Топа нарываться на грубость не стал, побрел в соседнюю деревню.
По дороге в сугробе странный писк услышал. Принюхался. Пахло чем-то приятным. И волнующим. Принюхался. Обнаружил чужую лежку. Мелкая рыжая собака ощерилась на непрошенного гостя. Зарычала.
Топа попробовал возмутиться: и кто ты такая, чтобы на меня зубы показывать? А потом понял: щенки у нее. Четверо маленьких совсем. Слепых.
Прямо в сугробе и ощенилась, бедняга. Наверное, прогнали со двора. А может, как и Топа, без хозяина мается. Вот кому худо так худо! Ни пробежаться кружок другой для сугреву. Ни еды поискать. Вот кому плохо, так плохо! А тут жалуются на судьбу некоторые. Разве сравнишь? Нет, надо что-то делать. Так они долго не протянут. Околеют за ночь.
Уселся рядом. Задумался: как бы тут помочь? Для начала пристроился рядом. Сначала чуть поодаль. Вырыл в снегу ямку, улёгся, не обращая внимания на рычание. Полежал немного. Вздохнул. Перебрался на пару шагов ближе. Повторил маневр. Несчастная мать, похоже, вконец обессилела. Рычала, конечно, время от времени. Щенят под себя прятала. А сама то и дело в снег носом тыкалась – впадала в дрёму от холода и голода.
– Да не рычи ты,– бурчал в ответ Топа, осваиваясь уже в непосредственной близости. – Не трону я твоих малявок. Больно нужно! Собак я не ем. А вшестером теплее будет. Вот я тебя с правого боку согрею. А потом с левого. И чего в скирду не пошла? Там затишек. Да и тепло в соломе-то. Стоит только согреться, солома потом сама тепло дарит. Ты мне поверь, я только так и выживаю.
К вечеру собака всё-таки подпустила его к себе. Ткнулась холодным носом в Топин нос. Доверилась. Повозилась, укрыла щенят собой. Затихла. Топа тоже задремал. Все равно делать нечего. Пока нечего. Следует освоиться. Заручиться доверием. А там уж действовать.
Назавтра Рыжая позволила ему лечь рядом с щенками. Лизнула в ухо, утверждая своё решение. Снова задремала.
Топа понял, что на большее рассчитывать пока не придётся. Полежал немного, согревая малышей. А потом выбрался из сугроба и понёсся в деревню. Отчаяние придало ему смелости. Дома, где не держали собак, он уже знал наперечёт. Пробрался в прореху между хатой и сараюшкой, где держали кур. Затаился, выжидая момент. Рассчитал правильно: хозяйка кормила несушек у колодца. Рядом нарезал круги красавец петух. Пес прикинул: времени хватит. Незаметно юркнул в курятник. Найти кладку не составило труда: в юные годы он грешил разбоем в соседском курятнике.
Вот и сейчас. Потянул носом в одну сторону. В другую. Есть контакт! В старом плетёном коробе сразу два яичка нашёл. Тепленькие ещё. Раздавил одно. С жадностью вылакал. Взялся за второе. Осторожно, только бы не раздавить. Выглянул из сарайчика: всё спокойно. Нырнул за угол и помчался в обратный путь.
Донёс! Рыжая встретила привычным рычанием. Правда, надолго её не хватило: то ли узнала, то ли последних сил лишилась. Топа разбираться не стал, сунул ей под нос яйцо, прокусил для верности. Та не заставила себя упрашивать: накинулась на съестное. Жадно лакала, потом долго вылизывала скорлупки. По пушистым рыжим щекам текли слёзы благодарности.
– В следующий раз сама пойдёшь,– проворчал Топа, укладываясь поближе к малышам. – Не то до смерти к земле примёрзнешь. А сил наберёшься - перетащим твоё семейство в скирду. Здесь вам зиму не продержаться. Поняла?
Рыжая вяло вильнула хвостом, зарываясь в его пушистую спину. Нет, вряд ли она оставит детей на чужака. Придётся уже сегодня пойти на крайние меры. Топа дождался, когда собака уснёт. Прислушался к ровному сопению матери и щенят. Осторожно вывернулся из-под спящей, вытянул крайнего щенка и потрусил к скирде. Уже на подходе услышал плач Рыжей. Обернулся: та металась из стороны в сторону, не решаясь оставить детей. Рыкнул строго: нечего мол, шум без толку поднимать. Да и сама могла бы додуматься давным-давно. Тут ходу-то пара минут.
Положил щенка под скирду. Разрыл подходящую нору. Влез, потолкался туда-сюда. Там примял, там выкинул лишнее. Неплохо получилось! Затянул малыша в соломенную нору. Лизнул пару раз, чтобы не пищал.
И со всех ног помчался обратно. Следующую ходку они сделали вдвоем. Рыжая ни за что не соглашалась отпускать его ни с одним из детёнышей. Пришлось волочь сразу всех. Перебирались короткими перебежками. По очереди оставляя в снегу то одного, то второго, то третьего.
Когда обласканные матерью щенки успокоились, согрелись и затихли, Рыжая подалась в сторону. Долго копалась в соломе. Ворчала, пыхтела, царапала что-то твёрдое.
«Нервы», - решил Топа и уснул в обнимку с щенятами. Зря уснул, потому что Рыжая зря времени не теряла. Охотничий нюх позволил ей обнаружить под скирдой мышиную нору. И выудить толстую полёвку себе на обед.
– А ты перебираться не хотела! – осуждающе посмотрел на вернувшуюся охотницу Топа.
И тут же прикинул, что свою роль в спасении несчастного семейства он выполнил. Теперь Рыжая выживет и без его помощи. Похоже, она привыкла к одиночеству. А у Топы не получалось. Ему был жизненно необходим хозяин. Хоть какой-нибудь завалященький!
И он снова подался на центральную усадьбу. Облюбовал себе детский сад. Отогнал куда подальше старого шелудивого пса, без толку бродившего по двору. Приходилось бороться за жизнь. Любыми способами. Обосновался неподалёку от двери, ведущей на кухню. Пару раз сопроводил повариху. До сарая и обратно.
– Ишь, хорошенький какой! – скороговорила та, так же быстро перебирая ножками в валенках. – Небось, из городских. И чего в деревню прибился?
Топа помахивал хвостом, соглашаясь на любые комплименты. По всему выходило, повариха была доброй. И щедрой. Уже на втором заходе вынесла ему супу в пластиковом стаканчике. Не самая удобная посудина, но зато с едой! И вкусной. А главное, тёплой. Топе казалось, что тёплое он ел только в прошлой жизни.
– Голодный какой! – умилялась повариха. – И погреться негде. В садик не пущу, даже не просись. Ежели только в сараюшке тебя примостить. Только учти: к себе не возьму – у самой двое. Куда уж третьего держать? Супу плошку и здесь налью. А если повезёт, пристрою к кому. Тут у нас много стариков без собак маются. Они-то и не нужны им особо: хозяйство держать сил нет. Но и без живой души жить как-то стрёмно. Да и родителей молодых спросить можно. У Ванятки опять же. За спрос-то никто не заругает. А не повезёт, извиняй.
Топа верил, что повезёт. Оптимист с хвостом, как же! Пристроился в сараюшке. Сгрёб в угол какую-то ветошь – чем не подстилка? Холодновато, правда, но зато спокойно: и не обидит никто, в сараюшку пару человек всего хаживали: истопник - до поленницы и обратно, да повариха Степановна. Последняя с обязательным угощением. То супу плошку принесёт, то стаканчик от сметаны. Можно облизывать до умопомрачения. А можно Рыжей отнести.
В последнее время они встречались редко. Топа забегал иногда, но заставал щенят одних. Похоже, незадачливая подруга отлучалась в поисках пищи. Малыши росли, осваивались в соломенном мире. Затевали весёлые щенячьи баталии. Прятались в бесконечных колючих тоннелях.
Топу принимали, как родного. Лезли целоваться. Бестолково тыкались в живот. Ласково покусывали. Укладывались под бочок погреться. Он терпел. Оставался на некоторое время. Наслаждался ролью уважаемого гостя.
Ждал Рыжую. Если не дожидался – в садик следовало возвращаться до сторожа, оставлял в укромном местечке очередную банку из-под сметаны. И уходил.
Каждое утро начиналось с ожидания. Понятное дело: не на века же его в сараюшке поселили. Ищет Степановна нового хозяина. А вдруг не найдёт? Топа нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Ждал и грелся одновременно. Хотелось помчаться по селу, на ходу освобождаясь от надоевшего за ночь холода. И когда кончится эта зима!
Дни тянулись за днями, вымерзшие до хруста. Долгие ночи скрипели редкими чужими шагами за калиткой да колодезной цепью. Казалось, не осталось на земле ничего, кроме снега и льда. Чтобы не околеть от холода, Топа каждую ночь старательно ухаживал за своей шерстью. Сгрызал налипшие за день комья снега, выискивал блох, расчёсывал лапой колтуны. Какое-никакое, а занятие. И потом, не ходить же по деревне последним лохмачом! Кому такое убожество понравится? А Топе во что бы то ни стало нужно было понравиться новому хозяину.
Степановна свое слово старалась держать: несколько раз приводила кого-то. Чужаки внимательно разглядывали Топу. Оценивали своими мерками. Разочарованно разводили руками: то росточком не вышел, то чересчур добродушен, то ест много. Это Топа-то ест?!
– Не наш человек,– утешала пса Степановна,– ищем дальше.
Горячая шершавая ладонь нежно поглаживала худой собачий бок, отчего Топе делалось так сладко и слёзно, хоть реви. Он поскуливал, прижимаясь к заснеженному поварихиному валенку. Закрывал глаза блаженно: эх, вот так бы до конца жизни стоять! И не нужно никакого хозяина.
В один совсем не прекрасный день от снега провалилась в сарае крыша. Примчалась заведующая. Долго охала и ахала. Искала виноватых. Заметила Топу. Погнала со двора:
– Ещё раз увижу эту псину, уволю всех до оного! В чёрт знает что превратили детское учреждение!
Топа на грубости нарываться не стал. Выскочил в калитку и помчался в сторону скирды. Отлежался в компании Рыжей пару ночей. Вернулся. Через дыру в заборе подобрался к кухне. Тявкнул разок-другой. Напомнил о себе.
Степановна вынесла недоеденную сосиску:
– Возвратился, сердешный, а я думала, пропал совсем. На-ко причастись. Сейчас суп доварится, накормлю. Посиди у забора чуток. В сарай теперь нельзя. Там замок висит. Ключи у начальницы нашей. За просто так не возьмёшь.
Топа опустил голову: понял, что садиковой жизни его конец пришёл. Жаль, что всё хорошее так быстро кончается. Не то что зима. Эта напасть казалась бесконечной. Куда теперь? Обратно в скирду? Чтобы вконец одичать? Нет, ему человек нужен. Свой. Добрый. Щедрый. Ласковый. Как Степановна. Или ещё лучше. Если бывают люди лучше. Ишь, размечтался! Тут бы просто человека. А дальше как пойдёт.
От невесёлых мыслей его отвлек запах супа. Топа повернул голову в сторону кухни: так и есть, Степановна несла ему обед. Эх, ну чем не хозяйка!
– Вижу, совсем загрустил, друг сердечный! – ласково почесала она собачье ухо. – И зря. Нашла я тебе хозяина. Здесь недалеко. Доедай, а я пока ребят обедом накормлю. Подождёшь маленько?
Да он мог ждать целую вечность! Стоило лишь укрыться за кустами и не проглядеть свою благодетельницу. Топа даже мороз перестал замечать, чуть лапы не отморозил. Благо, Степановна долго ждать не заставила. Торопливо выскользнула из калитки, хлопнула по подолу клетчатой широкой юбки и пошла вдоль улицы.
Топа потрусил рядом. Сердце подскакивало в собачьей груди резиновым мячиком. Волновалось: возьмут ли на постой? Как примут? Где разместят? Злой собачий лай провожал новоиспеченного счастливчика до околицы.
– Ну, вот и пришли,– сказала, запыхавшись Степановна. – Погодь маленько. Михалыч!
– Иду…– скрипучий голос предшествовал появлению на заваленном дровами дворике сгорбленного старика. – Привела, что ли?
– Привела. Дивись, какой красавчик тебе достанется! Баб Маня обзавидуется.
– Нашла чему. Кобель - он и в Африке кобель – дармоед и брехалово,– проворчал дед, не разделяя искусственного Степановниного оптимизма. – Веди уж. Разберёмся.
Топа осторожно переступил планку у калитки, разделяющую двор и улицу. Новый хозяин ему не понравился: старый и сердитый. То кряхтит, то ворчит, то на судьбу жалуется. К чему такому собака? Разве что пнуть под настроение. Придётся терпеть не раз и не два – с настроением у деда Михалыча отношения, похоже, натянутые.
А всё-таки дом. Теплом пахнет. Дым из трубы весёлыми колечками поднимается к небу. Уже хорошо. А дальше - как Бог даст.
– Ну же, сирота-сиротинушка,– легонько подтолкнула Степановна Топу к дедову крыльцу,– ступай до хозяина. Знакомиться пора.
«… Хвостатая…» – Топа ухватился за засевшее в сознании слово. Сирота, нет на ругательство не похоже. Не тот человек повариха, чтобы собак ругать. Значит, приятное что-то. Ну и пусть будет сирота. Но обязательно хвостатая. Терять главное свое достоинство он не собирался…
– Как? Опять пришёл? – Степановна привычно хлопнула ладошками по неизменной клетчатой юбке. – Что на этот раз?
Топа прижал уши к шее и жалобно заворчал. Сама бы пожила на скудных фельдшерских хлебах! Да и будка у фельдшера ужасная. Лучше уж в скирде ночевать, чем в обдуваемом всеми ветрами решете. И слушать обидные слова в свой адрес. И попреки при каждом брошенной картофелине.
– Ладно бы один раз ко двору не пришёлся, а то ведь третий уже. И чего себе думаешь, Пушок бестолковый?
Пушок так Пушок. А лучше бы остановилась на сиротинке. Топа уже с тем прозвищем свыкся почти. Дважды сбегал. И с рук сходило. Понимала Степановна, что скупость Михалыча и тяжёлый характер бабки Ковалихи пережить трудно. И ещё понимала, что Топино добродушие никак не вяжется с вожделенным образом сторожевой собаки, в которой нуждались поселковцы. А фельдшера простить не захотела.
– Со всех сторон положительный мужчина. И чего нос воротишь? Э-э-э, видать, и у того подводные течения имеются. Но до весны бы дотерпел. Февраль на дворе – самые лютые морозы да завеи. На ветру уши отваливаются. Куда ж тебя теперь?
Топа вздыхал, тыкался носом в поварихин валенок. Жаловался на судьбу.
– Ну-ну, придумаем что-нибудь. А пока в кустах подожди.
И снова был суп. И недоеденные ребятней сосиски. И старая полуразвалившаяся за зиму скирда. И развороченное гнездо, внезапно покинутое Рыжей. И ледяная луна в соломенных росчерках. И крысиная возня. И волчий вой. И полная безнадга.
И неожиданная февральская оттепель. Топа почуял тепло с вечера. Покружил по деревне, вызывая остервенение у хозяйских собак. Сгонял на конюшню. Потом в мастерские. Так, на всякий случай. Не сиднем же сидеть в такую погоду. Вернулся к садику в конце смены.
Родители разбирали детишек. Усаживали на санки. Везли кто куда. Закутанные в пуховые платки малышки смешно шевелили пухлыми губёнками, круглили и без того круглые глазёнки. Тыкали варежками в сторону Топы:
– Ой, сабацька!
– Мама, дай ме кицю!
– Хацю-хацю-хацю!
Родители отмахивались: своих хватает. Мало какое хозяйство обходилось без сторожа. А тут – щенок-не щенок, пёс-не пёс… Никакой пользы. Разве что ребетёнка потешить. Да других потех полно.
Зря Топа махал хвостом и норовил повернуться лучшим своим боком. Ни один не клюнул. Разве что пара бубликов перепала с барского плеча. Да Степановна, уходя домой, кусок булки с маслом сунула. А что там булка, когда домой хочется…
Ну, проводил её до поворота. Обратно вернулся. Уселся под калиткой. Чем бы полезным заняться, пока не холодно?
– Эй, ты чего здесь? – на крыльце показалась заведующая. – А ну кыш!
– Ба-а-а, бабуля! – рядом нарисовался розовощёкий бутуз в пёстром комбинезончике. – Не надо кыш! Собачка хорошая, красивая. Пушистенькая! Давай себе возьмём. Будем в санки запрягать. И кормить сосисками.
На последнее слово Топа застыл в просительной стойке: сосиски он очень уважал.
– Ещё чего! – возмутилась заведующая-бабушка. – Нам только собаки дома не хватало! У людей хоть дворы имеются, а у нас две комнаты на втором этаже. Куда её девать?
– Ба-а-а,– разорялся маленький капризник,– давай возьмём! Вымоем и ко мне в постельку. Я его целовать буду и обнимать!
С этими словами малыш кинулся к Топе, на ходу раскрывая обещанные объятия.
– Максик,– ласково защебетала заведующая, слетая с крыльца вслед за внуком,– ну её, эту собачку. Пойдём, я тебе игрушку новую куплю. Заводную. С прожектором. Ну, помнишь, она тебе вчера понравилась?
– С пожекором? – мальчик остановился на полпути. – Правда, купишь?
– И когда я тебя обманывала?
Топа понял, что против прожектора не потянет. И сник. Ну, не выгорело. Чего зря хвостом махать?
Несостоявшиеся собаковладельцы вышли на улицу. Бабушка заперла калитку на ключ. Наклонилась к Топе:
– Собака как собака. Таких по деревне три дюжины бегают. Игрушка получше будет, одна на всю деревню, представляешь? А ты сиди. Сторожи, раз уж пришёл. Скоро сторож появится. Сдашь вахту. Чего глядишь так обиженно? Внук у меня временно, потом я снова одна жить буду. На работе целый день, куда тебя девать? Понял? То-то же. С обстоятельствами не поспоришь. Взяла малыша за руку и повела к магазину.
А Топа загрустил. Ну почему все так неудачно складывается? И Егорыч пропал, и никому его собачья красота не глянется. А про ласку и игривость лучше не вспоминать. Незадачливые его хозяева из последних принимали эти достоинства в штыки.
Он вздохнул, прошёлся вдоль забора. Раз. Другой. Гавкнул на проезжавшую мимо телегу. Сторожить - так сторожить. Ничем мы не хуже других собак. А вдруг оценит заведующая его способности? И разрешит вернуться в сараюшку.
– А там и до весны недалеко. Переживём!
Разошёлся на фоне приятных перспектив. Прогнал в подворотню старого кота. Протоптал дорожку до колодца. Задумался: и какой бы подвиг ещё совершить? Хотелось чего-нибудь грандиозного. Утопающего спасти или на волка в одиночку ринуться. Пусть видят, какой он смелый и отчаянный!
Жаль, что речка чуть ли не насквозь промёрзла. И захочешь утонуть - не получится. Да и волки к деревне близко не подходили.
А всё-таки подвиг случился.
Все началось со сторожа. Вернее, наоборот. Сторож на дежурство не явился. То ли заболел, то ли запил… Топа понял, что придётся дежурить одному, когда мимо пронеслась председательская машина. Тот возвращался домой позже всех.
Пёс поначалу струхнул маленько: ответственность всё-таки. А потом освоился. Подумаешь, премудрость: броди себе от калитки до калитки. Потявкивай время от времени. Жди, когда первые огни в домах зажгутся. Ну, и на всякий непорядок реагируй. Делов-то…
Деревня уснула быстро. Луна посеребрила берёзовые косы с одной стороны, потом с другой. Зависла над берёзовой рощей напоследок. И спряталась за облако, обозначив свое присутствие яркой кромкой. Красота! Правда, мороз усилился. Хоть ты бросай пост и несись к скирде!..
Топа почти уже решился. Но услышал со стороны речки странные звуки, насторожился, вмиг позабыв о постыдной своей слабости. Навострил уши. Прислушался. Так и есть: штакетину в заборе оттягивают. Зачем? Тут же до калитки пара шагов.
Непорядок! Подскочил к углу. Люди! Чужие.
Зарычал. Потом залаял. Заметался из стороны в сторону, понимая, что одному не справиться. Выскочил на улицу. Снова залаял. Истошно. Изо всех сил. Призывая спящее село к бдительности. Один из злоумышленников бросился на него с той самой штакетиной:
– Замолкни, скотина, не то пришибу!
Так он и дался! Не в первой от людской злобы уворачиваться. Справимся. И справился. Со всех сторон к садику сбегались люди. Несли с собой фонари и вилы с топорами.
– Что за шум?
– Что случилось?
– Чего эта собаченция с ума сходит?
Разобрались, что к чему, быстро. Застали двух чужаков на складе. Вызвали заведующую. Так Топа героем заделался. Пайку получил. И место в сараюшке. А через два дня заведующая его домой взяла. Внук уговорил.
До самой весны жил Топа, как в раю: в ласке, тепле и сытости. Правда, в постель его так и не пустили. Но коврик у порога выделили индивидуальный. И скучать особенно не приходилось: по вечерам они с Максиком затевали весёлые игрища и потасовки, с утра Топа бежал в садик вместе с новой семьей. Деловито обнюхивал углы, новую же, недавно вставленную вместо оторванной грабителями, штакетину, сарай с колодцем. Получал от Степановны плошку с супом.
Гонял по улице, дразня цепных псов. Возвращался. Метил территорию. Потявкивал на прохожих. Провожал детей и родителей. Дожидался счастливых минут встречи с Максиком и хозяйкой. И радостно кружил вокруг них всю обратную дорогу.
Понимал, что недолго продлится идиллия. Но надеялся на лучшее. Придёт в деревню весна, и половина проблем решится сама собой. А там, глядишь, и Егорыч вернётся. Или Степановна к себе заберёт – у неё тоже внуки есть. Или хозяйка привыкнет, пожалеет, а то и полюбит. И оставит при себе. Да хоть при садике! И то хлеб. Да нет, какой там хлеб, выше бери: целая сосиска выходит!
Вот тебе и сирота. Нарасхват. Если, конечно, очень постараться.
