Дипломант конкурса - ЗДЕСЬ:
Авторский форум:
Дедова медаль
При звуке открывающейся двери Саша бросился встречать отца.
- Батя, я тебя уже заждался. Ты опаздываешь на целых семь минут. Обед остынет.
Еле дотерпев до того момента, когда отец примется за чай, Саша задал вопрос, мучивший его с самого утра:
- Папа, а что такое сила?
Отец неспешно отставил кружку на середину стола.
- Сила? Н-да… интересный вопрос для мальчишки твоих лет… а с чего ты об этом спросил?
- Да услышал, как тетя Тамара назвала дядю Витю слабым. А он ведь такой большой и сильный, больше всех в части гирю поднимает.
- Ну, Сашка, мускулы еще не все в этой жизни, а дядю Витю потому жена называет слабым, что характер у него мягковат для армии. Мы с ним ровесники, я подполковник, а он до сих пор в капитанах ходит. Вот тетя Тамара и недовольна. Любая нормальная женщина, выходя замуж за лейтенанта, мечтает стать генеральшей.
- Папа, а как тогда вообще понимать силу? И кого в таком случае можно назвать сильным?
Отец весело ухмыльнулся.
- Ну и вопросики у тебя! Это хорошо! Соображать начинаешь. Молодец! Я в твои годы до такого не додумывался еще. А вот что такое сила, сын, я и сам с возрастом уже не так четко понимаю. Раньше тоже так же, как и ты, думал: у кого в руках силы больше да смелости, тот и сильнее, а жизнь показала, что не все так однозначно, хотя и этот момент очень важен, потому что мужчина обязательно должен уметь постоять за близких ему людей, да и вообще за правду, но чаще не мускулы главное, а характер. Опять же и тут тоже не все так однозначно. Вот у нас во дворе Генка Соколов жил. Настоящий вожак, в нашем квартале верховодил. Уступать не умел. И в игре, и в драке бился до последнего. Характер на зависть у парня был. Я ведь только из-за него и военным стал. Он старше на три года был, после школы поступил не куда-нибудь, а в Высшее Командное училище в Новосибирске. После Гены, кстати, еще трое из нашего двора стали офицерами. Так вот, в Африке он без ног остался. Вернулся домой и запил; опустился, жена от него ушла. Другие ведь живут с этим, достойно живут, а он сломался. Видишь, как бывает. С виду сталь-человек, а вот нашлось и у него слабое место, да такое, что всю его силу перешибло, хотя в разведку с ним я все равно бы пошел. Видишь, как все непросто. Или вот другой случай.
Служил у нас в Афгане солдат… Миша… - отец поднял со стола хлебную крошку и, сосредоточенно сведя брови, принялся безмолвно наблюдать над тем, как она, сминаемая его пальцами, превращается в грязный серый окатыш; затем перевел рассеянный взор на сына, - Миша Корольков. Как его вообще в Афган взяли – ума не приложу. Таких в стройбат-то нельзя брать: щупленький, тихий. Ни характера, ни мяса, одним словом, нажить еще не успел. А погиб геройски. Его даже орденом Красной звезды посмертно наградили. И если бы не он, то меня, сын, не было бы сейчас.
- Как это не было бы? – удивился Саша.
- Вот так, сын… - губы отца скорбно поджались. – Наша колонна в засаду попала в ущелье. Машина, в которой я ехал, загорелась, и сам я выбраться не мог – без сознания был, ранили. Счет для меня на секунды шел. А душманы такой плотный огонь вели, что носа не высунуть – верная смерть. А Миша вытащил. А сам вот…вот так вот, Сашка, бывает.
Саша чувствовал, что сейчас не время продолжать расспросы задумавшегося о чем-то своем отца: захочет – сам расскажет. И некоторое время спустя тот продолжил:
- Я до этого всегда делил людей на сильных и слабых, причем жестко делил – с осуждением слабости. А с той поры сто раз подумаю.
- Папа, непонятно только с Мишей Корольковым: не было силы, и вдруг она появилась. А откуда же она тогда вообще берется.
Отец громко рассмеялся:
- Ну, ты, Сашка, точно философом станешь… от верблюда.
- Нет, ну, пап, я серьезно. Почему у одного она появляется, а у другого нет?
- А вот ты пока и подумай, а вечером уже сообща. Ну, все, мне пора. До вечера.
Но вечером поговорить не удалось. Домой отец вернулся, когда Саша уже спал.
А следующий день начался хуже не бывает. Всех детей и их части и остальных, базировавшихся в городе, после обеда увезли в Дом офицеров на просмотр фильма «Александр Невский», а его не взяли. Совсем недавно он тяжело переболел ангиной, затем случилось осложнение, и доктор на три месяца запретил вообще смотреть телевизор, чтобы не село зрение. Как Саша ни уговаривал отца, тот остался непреклонен: нет – и все. Характер у него еще тот – не поспоришь: комбату нельзя быть мягким.
И теперь Саша, хмурый, слонялся по части.
Несмотря на конец августа, день стоял жаркий, тянуло к реке. Собственно, рекой-то ее после родной Оби и назвать-то язык не поворачивался, так – ручеек метров двадцати шириной. Сашка перемахнул через забор и направился к воде.
Невдалеке, вверх по после течению, находился метровый водопадик. Однажды на его глазах трое немцев с радостным визгом проплыли через него на резиновой лодке, один в момент приземления выпал в воду, вынырнул, и все трое долго и громко смеялись. Саше тоже хотелось испытать подобное, хотя лучше проплыть через водопад вовсе без лодки. Но это попозже, может, на следующий год, когда он станет постарше, и надо, чтобы кто-то из старших обязательно подстраховывал. Вроде ничего уж особенно страшного в невысоком водопаде не наблюдается и глубина не такая уж и большая, но местные почему-то возле него не плавали, предпочитая загорать на пляже метрах в ста выше.
А еще немного поодаль, за пляжем, возвышался мост. Поднявшись на него, Саша вытащил из кармана заранее подобранные камни и с силой швырнул вниз. «Бултых-бултых-бултых», - донеслось до него; по воде разошлись круги. Саша взвесил на ладони следующий камень и в этот момент заметил шедшего навстречу пожилого немца. «Гутен так!» - улыбнулся приветливо мужчина. - «Гутен так!» - вежливо ответил Саша.
Немец просительно протянул руку: «Битте». Приняв от Саши камень, он размахнулся и что есть силы швырнул его далеко в реку.
- Ого! – удивился Саша дальности броска.
Немец довольно улыбнулся и, поблагодарив:
- Данке шон, спасиб-а-а, - отправился дальше.
Неподалеку располагался парк. Гарнизонные мальчишки иногда бегали туда за каштанами, которыми затем, играя в войнушку, кидались друг в друга, как гранатами, предварительно растерев об мостовую их колючую кожуру. В родной Сибири каштаны не росли, а в этом районе парка их было много. К тому же, здесь можно было валяться где-нибудь за кустом или крупным деревом и никто тебя не замечал, как и в этот раз не заметили те, кто внезапно засмеялся со злорадством позади его каштана. Саша осторожно, представляя себя разведчиком, выглянул из-за дерева.
Окружив небольшого мальчика лет десяти, трое подростков издевательски гоготали прямо ему в лицо:
- Швайн! Русиш швайн!
- Сам ты швайн! – тихо буркнул под нос мальчик.
- О-о-о! – протянул самый крупный из них, в щегольской кожаной куртке, и, коверкая слова, добавил: - смещно, отьчень смещно.
Немцы загоготали, толкнули русского. Тот упал, поднялся. Для потехи они стали толкать его от одного к другому. Бедолага попытался вывернуться, но куда уж там. «Русиш шавйн! Оккупант!» - злорадствовали немцы.
Мальчик был не из их части. Впрочем, какая разница, знакомый он или незнакомый и откуда вообще, ведь главное то, что он русский. И все же Саша пока не высовывался. Помочь он все равно не мог: силы явно не равны. Мальчишкам примерно столько же лет, как и ему, - по двенадцать, и заводила куда здоровее. Саша утешался мыслью, что не должны они издеваться над мальчиком явно младшего, нежели сами, возраста. Покуражатся да и уйдут. А так, ввяжись Саша, то и сам получит, и немцы нос задерут, что русского побили. Не стоит давать им такой радости. А посчитаться с ними можно будет как-нибудь в другой раз: Земля круглая.
Вскоре забава и правда им надоела. Они уже развернулись, чтобы уйти, но самый мелкий из них и, видимо, самый гниловатый, толкнул мальчика со всей силы. А когда тот упал, пнул под зад. И тут случилось то, чего Саша не ожидал. Мальчик, не помня себя, от обиды резко вскочил и ударил обидчика кулаком наотмашь. Немец пошатнулся и присел, обхватив лицо руками. В тот же миг «кожаный» подскочил с искаженным от злобы лицом к мальчишке и сбил его с ног кулаком.
«Русиш швайн!» - заорал он прямо ему в лицо и с силой тряхнул за грудь.
Саша медленно поднялся: такое уже не терпелось. Пусть даже и побьют, все равно это не так страшно, чем трусливо прятаться за деревом.
- Эй, ты! - окрикнул он «кожаного». – Ты только маленьких можешь обижать?
Немец выпрямился и сразу показался еще крупнее. Особенно бросались в глаза широкие костистые кулаки и жесткий взгляд нагловатых, навыкате, серых глаз. Все трое, вразвалочку, с не предвещавшими ничего хорошего ухмылочками, двинулись на него. Все явно склонялось к тому, что он сейчас хорошенько получит по сопатке. И вдруг Саша сам удивился тому, как спокойно прозвучал его голос, словно и не подрагивали предательски ноги в коленках.
- Чего, трое на одного…? Слабаки! Ха-ха!
«Кожаный» развел руки в стороны, останавливая приятелей, и что-то в приказном тоне старшего сказал по-немецки. Те остановились за его спиной. «Кожаный» обратился к Саше:
- Эй, Иван, я путу тебя бить морда сам. Сильно бить. Не бойся.
И как Саша ни был напряжен, все же не смог сдержать легкой улыбки при последних словах.
- Только по-честному, - кивнул он головой на остальных. – Если полезут, то вы все дерьмо собачье. Договорились?
- Гут, да, - согласился немец.
Он был явно сильнее. Саша ничего не мог противопоставить его ударам, многие из которых отдавались тяжелым гулом в голове. Зубы ныли, как от оскомины, и нельзя было шевельнуть языком, чтобы не причинить зудящей боли разбитой десне, небу или щекам, от которых отслоились внутри и висели кусочки тонкой кожицы. И все равно Саша не сдавался, махал руками, пытаясь переломить ход драки. И так как большого опыта в драках он не имел, то старался повторять те же приемы, что и противник. Делал ложный замах рукой, а бил ногой. Пинался. Но все равно дело шло к тому, что скоро немец все-таки довершит избиение, ведь он был куда выше и тяжелее, и Сашины руки молотили воздух, не доставая до лица ненавистного «кожаного». А тот явно развлекался, отрабатывая на русском приемы. Саша, с сильным хрипом, разрывавшим грудь, уже еле двигал руками и ногами. Лишь редкие его удары достигали цели.
Мощный удар, от которого с громким скрежетом зубов лязгнула челюсть и на миг помутнело в глазах, опрокинул его на землю. Немец тут же нанес сильный удар ногой в бок. Саша задохнулся, замер от боли, хватая воздух ртом.
Немцы злорадно засмеялись:
- Русиш швайн! Ха-ха-ха!
Мелкий презрительно добавил что-то на своем языке, и они снова загоготали. Саша смолчал: в его ситуации оставалось терпеть, потому как, скажи он что-нибудь против, - опять будет битым и униженным.
Средний немец, прежде себя почти не проявлявший, медленно нагнулся, поднял с земли каштан и с высокомерным выражением на лице кинул его в Сашу. Тот отбил бросок и, стиснув зубы, вытерпел очередной взрыв издевательского смеха. «Ладно, - хмуро потупившись, прошептал Саша про себя, - встретимся при других обстоятельствах». «Кожаный» наклонился и толкнул его ладонью в лоб. Под все то же злорадное улюлюканье он опрокинулся навзничь. Из кармана выпала дедовская медаль «За отвагу», которую Саша втихомолку от родителей достал утром из шкатулки, чтобы похвалиться перед ребятами.
Немцы сосредоточенно рассматривали награду. Саша не выдержал, протянул руку.
- Отдайте… битте шон.
То, что произошло дальше, показалось страшным сном, который никак не мог случиться в настоящей жизни. «Кожаный» презрительно хмыкнул и, медленно поддразнивая Сашу, поднес серебряный кружок к его лицу, затем со словами «оккупанты» плюнул на дедову награду и все с тем же уничижительным презрением швырнул ему под ноги.
Негодяй поперхнулся своим смешком: с искаженным ненавистью лицом Саша что есть силы ударил его в челюсть. Немцы не смели и ожидать, что поверженный русский снова отважится на драку и, само собой, на очередное избиение. Саша же не думал теперь ни о чем, кроме отмщения. Пусть изобьют, пусть унизят, но теперь он будет биться до самого конца, потому что иного выбора ему не оставили.
Обычно, трогая медаль, Саша испытывал чувство единства с умершим дедушкой, а через него и с другими предками. Словно сквозь этот увесистый кружок глядели на него и прадед, и прапрадед, и прапрапрадед, а за ними еще – лица и лица, голубоглазые, добродушные, курносые, один за другим выглядывавшие из такой дали, что аж дух захватывало. Это была их награда. Так же, как она принадлежала дедушке, она принадлежала и им. Сашка не понимал, как это может быть, но чувствовал, что именно так оно и есть, и никак иначе.
И теперь нить внутри Саши тонко зазвенела, как натянутая до опасного предела струна - сейчас или никогда.
Двое других немцев бросились на защиту упавшего «кожаного», но он остановил их резким окриком.
Они снова дрались по-честному, и снова немец бил Сашу, но что-то изменилось. Оба теперь уже молотили друг друга безо всяких мальчишеских хитростей и без ног – только кулаками, и в пугающем, по-взрослому сосредоточенном молчании. И все чаще теперь Саша попадал по лицу противника, и хрипели теперь уже оба, и руки немца двигались медленнее, а удары не опрокидывали Сашину голову и не отдавались в ней пугающим тяжелым гулом. Зато все чаще и чаще откидывалась собственная голова «кожаного». Кровь из носа шла у обоих – у немца немного, у Саши же ею была измазана вся одежда, не говоря уже о лице, но он не обращал на это никакого внимания.
Никто не желал сдаваться. Немца подбадривали товарищи, однако голоса их звучали уже не с тем победоносным задором, что прежде. Наконец послышалось в них уже и разочарование.
«Кожаный» выдохся. Саша и сам не мог понять, откуда у него самого еще берутся силы. Каждый взмах руки сопровождался хрипом в груди, и тело отказывалось двигаться. И все же, несмотря на изнеможение, Саша терпел: он должен был во что бы то ни стало побить «кожаного», потому что за то, что тот совершил, бьют во что бы то ни стало: так должно быть, в этом - правда. И тыкал ослабевшими руками в лицо немца, который в ответ толком не мог сделать уже и этого и попытался схватить Сашу руками, но тот подставил ему подножку и, навалившись всем телом на упавшего противника, принялся бить кулаком по его голове, по ладоням, которыми прикрывался «кожаный».
Внезапный удар в бок пронзил Сашу резкой болью. Приподняв руки для защиты, он обернулся, и с облегчением увидел, как в занесенную для второго удара ногу «мелкого» с громким глухим стуком впечатался камень. «Мелкий» с криком упал и стал со стонами кататься по земле. Третий немец с грозным видом шагнул к заступившемуся за Сашу русскому мальчику, но Саша резко выдохнул, превозмогая боль, и метнулся в ноги противника. Опрокинутый немец ударился головой об дерево и схватился руками за затылок.
- Пошли вон отсюда, уроды! – свирепо выпятил подбородок Саша. – Еще раз тронете русских – будете всю жизнь на таблетки работать.
Саша подошел к русскому мальчику.
- А как тебя звать-то, земляк?
- Саша.
- Так и меня тоже. Мы, выходит, тезки! Здорово! А ты из какой части?
- Из автобата.
- А… - протянул Саша. – А я из мотострелковой… Слушай, а как нам друг друга называть, чтобы не путаться, а?
- Ну, давай тогда я буду Саньком, а ты Санычем. Так мы точно не перепутаемся.
- Лады, Санек, - согласился Саныч.
… Стоял будний июльский день, жаркий, из таких, когда кажется, что даже мухи засыпают на лету. Рязанцы, направлявшиеся по своим делам, старались передвигаться по затененным сторонам улиц. По одной из них длинным упругим шагом двигался высокий мужчина с букетом в руках. Улица вывела его к кладбищу, и он вошел внутрь. Редкие прохожие непременно задерживали на нем взгляд: в свои сравнительно молодые годы (около сорока лет) он был уже совершенно сед, и пережитые невзгоды и испытания оставили на красивом мужественном лице свой след в виде резко очерченных складок на лбу и переносице. На него оборачивались не только женщины постарше, даже красивые девушки удостаивали мужчину продолжительных взглядов.
Он явно никуда не спешил и задерживался возле чем-то заинтересовавших его могил. Казалось, он просто прогуливается. Возле одной из могил мужчина, наконец, остановился, возложил на нее цветы и, кашлянув, сказал осипшим от долгого молчания голосом: «Здравствуй, Валерыч! Прости, что не получилось раньше. Сам знаешь: не мог я», - и надолго замолчал, с задумчивым видом рассматривая снимок на памятнике.
Уже на обратном пути внимание его привлекла черная стела в соседнем ряду. «Хороший, наверное, человек был, или с положением: вон какая ухоженная могила», - подумал он, вглядываясь в тисненную золотом надпись. И вдруг застыл как вкопанный; рот его вначале приоткрылся в удивлении, затем плотно сжался, а складка на переносице стала еще глубже. Подойдя к могиле ближе, мужчина произнес с мягкой скорбной печалью в голосе: «Вот ты какой красивый стал, Саныч. И как же мы с тобой не пересеклись в Чечне?»
С фотографии глядел на него тот самый Саша, только теперь уже взрослый - майор. То же добродушное лицо и ямочка на резко очерченном твердом подбородке, которая, наверное, так нравилась девушкам. «За кого ты теперь вступился, Саныч?» - с горечью прошептал повзрослевший Санек. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никто его не видит, он присел на одно колено, коснулся рукой земли и, уже разогнувшись, сказал: «Прости, Саныч, я не поздоровался. Ну, здравствуй, друг».
Авторский форум:
Дедова медаль
При звуке открывающейся двери Саша бросился встречать отца.
- Батя, я тебя уже заждался. Ты опаздываешь на целых семь минут. Обед остынет.
Еле дотерпев до того момента, когда отец примется за чай, Саша задал вопрос, мучивший его с самого утра:
- Папа, а что такое сила?
Отец неспешно отставил кружку на середину стола.
- Сила? Н-да… интересный вопрос для мальчишки твоих лет… а с чего ты об этом спросил?
- Да услышал, как тетя Тамара назвала дядю Витю слабым. А он ведь такой большой и сильный, больше всех в части гирю поднимает.
- Ну, Сашка, мускулы еще не все в этой жизни, а дядю Витю потому жена называет слабым, что характер у него мягковат для армии. Мы с ним ровесники, я подполковник, а он до сих пор в капитанах ходит. Вот тетя Тамара и недовольна. Любая нормальная женщина, выходя замуж за лейтенанта, мечтает стать генеральшей.
- Папа, а как тогда вообще понимать силу? И кого в таком случае можно назвать сильным?
Отец весело ухмыльнулся.
- Ну и вопросики у тебя! Это хорошо! Соображать начинаешь. Молодец! Я в твои годы до такого не додумывался еще. А вот что такое сила, сын, я и сам с возрастом уже не так четко понимаю. Раньше тоже так же, как и ты, думал: у кого в руках силы больше да смелости, тот и сильнее, а жизнь показала, что не все так однозначно, хотя и этот момент очень важен, потому что мужчина обязательно должен уметь постоять за близких ему людей, да и вообще за правду, но чаще не мускулы главное, а характер. Опять же и тут тоже не все так однозначно. Вот у нас во дворе Генка Соколов жил. Настоящий вожак, в нашем квартале верховодил. Уступать не умел. И в игре, и в драке бился до последнего. Характер на зависть у парня был. Я ведь только из-за него и военным стал. Он старше на три года был, после школы поступил не куда-нибудь, а в Высшее Командное училище в Новосибирске. После Гены, кстати, еще трое из нашего двора стали офицерами. Так вот, в Африке он без ног остался. Вернулся домой и запил; опустился, жена от него ушла. Другие ведь живут с этим, достойно живут, а он сломался. Видишь, как бывает. С виду сталь-человек, а вот нашлось и у него слабое место, да такое, что всю его силу перешибло, хотя в разведку с ним я все равно бы пошел. Видишь, как все непросто. Или вот другой случай.
Служил у нас в Афгане солдат… Миша… - отец поднял со стола хлебную крошку и, сосредоточенно сведя брови, принялся безмолвно наблюдать над тем, как она, сминаемая его пальцами, превращается в грязный серый окатыш; затем перевел рассеянный взор на сына, - Миша Корольков. Как его вообще в Афган взяли – ума не приложу. Таких в стройбат-то нельзя брать: щупленький, тихий. Ни характера, ни мяса, одним словом, нажить еще не успел. А погиб геройски. Его даже орденом Красной звезды посмертно наградили. И если бы не он, то меня, сын, не было бы сейчас.
- Как это не было бы? – удивился Саша.
- Вот так, сын… - губы отца скорбно поджались. – Наша колонна в засаду попала в ущелье. Машина, в которой я ехал, загорелась, и сам я выбраться не мог – без сознания был, ранили. Счет для меня на секунды шел. А душманы такой плотный огонь вели, что носа не высунуть – верная смерть. А Миша вытащил. А сам вот…вот так вот, Сашка, бывает.
Саша чувствовал, что сейчас не время продолжать расспросы задумавшегося о чем-то своем отца: захочет – сам расскажет. И некоторое время спустя тот продолжил:
- Я до этого всегда делил людей на сильных и слабых, причем жестко делил – с осуждением слабости. А с той поры сто раз подумаю.
- Папа, непонятно только с Мишей Корольковым: не было силы, и вдруг она появилась. А откуда же она тогда вообще берется.
Отец громко рассмеялся:
- Ну, ты, Сашка, точно философом станешь… от верблюда.
- Нет, ну, пап, я серьезно. Почему у одного она появляется, а у другого нет?
- А вот ты пока и подумай, а вечером уже сообща. Ну, все, мне пора. До вечера.
Но вечером поговорить не удалось. Домой отец вернулся, когда Саша уже спал.
А следующий день начался хуже не бывает. Всех детей и их части и остальных, базировавшихся в городе, после обеда увезли в Дом офицеров на просмотр фильма «Александр Невский», а его не взяли. Совсем недавно он тяжело переболел ангиной, затем случилось осложнение, и доктор на три месяца запретил вообще смотреть телевизор, чтобы не село зрение. Как Саша ни уговаривал отца, тот остался непреклонен: нет – и все. Характер у него еще тот – не поспоришь: комбату нельзя быть мягким.
И теперь Саша, хмурый, слонялся по части.
Несмотря на конец августа, день стоял жаркий, тянуло к реке. Собственно, рекой-то ее после родной Оби и назвать-то язык не поворачивался, так – ручеек метров двадцати шириной. Сашка перемахнул через забор и направился к воде.
Невдалеке, вверх по после течению, находился метровый водопадик. Однажды на его глазах трое немцев с радостным визгом проплыли через него на резиновой лодке, один в момент приземления выпал в воду, вынырнул, и все трое долго и громко смеялись. Саше тоже хотелось испытать подобное, хотя лучше проплыть через водопад вовсе без лодки. Но это попозже, может, на следующий год, когда он станет постарше, и надо, чтобы кто-то из старших обязательно подстраховывал. Вроде ничего уж особенно страшного в невысоком водопаде не наблюдается и глубина не такая уж и большая, но местные почему-то возле него не плавали, предпочитая загорать на пляже метрах в ста выше.
А еще немного поодаль, за пляжем, возвышался мост. Поднявшись на него, Саша вытащил из кармана заранее подобранные камни и с силой швырнул вниз. «Бултых-бултых-бултых», - донеслось до него; по воде разошлись круги. Саша взвесил на ладони следующий камень и в этот момент заметил шедшего навстречу пожилого немца. «Гутен так!» - улыбнулся приветливо мужчина. - «Гутен так!» - вежливо ответил Саша.
Немец просительно протянул руку: «Битте». Приняв от Саши камень, он размахнулся и что есть силы швырнул его далеко в реку.
- Ого! – удивился Саша дальности броска.
Немец довольно улыбнулся и, поблагодарив:
- Данке шон, спасиб-а-а, - отправился дальше.
Неподалеку располагался парк. Гарнизонные мальчишки иногда бегали туда за каштанами, которыми затем, играя в войнушку, кидались друг в друга, как гранатами, предварительно растерев об мостовую их колючую кожуру. В родной Сибири каштаны не росли, а в этом районе парка их было много. К тому же, здесь можно было валяться где-нибудь за кустом или крупным деревом и никто тебя не замечал, как и в этот раз не заметили те, кто внезапно засмеялся со злорадством позади его каштана. Саша осторожно, представляя себя разведчиком, выглянул из-за дерева.
Окружив небольшого мальчика лет десяти, трое подростков издевательски гоготали прямо ему в лицо:
- Швайн! Русиш швайн!
- Сам ты швайн! – тихо буркнул под нос мальчик.
- О-о-о! – протянул самый крупный из них, в щегольской кожаной куртке, и, коверкая слова, добавил: - смещно, отьчень смещно.
Немцы загоготали, толкнули русского. Тот упал, поднялся. Для потехи они стали толкать его от одного к другому. Бедолага попытался вывернуться, но куда уж там. «Русиш шавйн! Оккупант!» - злорадствовали немцы.
Мальчик был не из их части. Впрочем, какая разница, знакомый он или незнакомый и откуда вообще, ведь главное то, что он русский. И все же Саша пока не высовывался. Помочь он все равно не мог: силы явно не равны. Мальчишкам примерно столько же лет, как и ему, - по двенадцать, и заводила куда здоровее. Саша утешался мыслью, что не должны они издеваться над мальчиком явно младшего, нежели сами, возраста. Покуражатся да и уйдут. А так, ввяжись Саша, то и сам получит, и немцы нос задерут, что русского побили. Не стоит давать им такой радости. А посчитаться с ними можно будет как-нибудь в другой раз: Земля круглая.
Вскоре забава и правда им надоела. Они уже развернулись, чтобы уйти, но самый мелкий из них и, видимо, самый гниловатый, толкнул мальчика со всей силы. А когда тот упал, пнул под зад. И тут случилось то, чего Саша не ожидал. Мальчик, не помня себя, от обиды резко вскочил и ударил обидчика кулаком наотмашь. Немец пошатнулся и присел, обхватив лицо руками. В тот же миг «кожаный» подскочил с искаженным от злобы лицом к мальчишке и сбил его с ног кулаком.
«Русиш швайн!» - заорал он прямо ему в лицо и с силой тряхнул за грудь.
Саша медленно поднялся: такое уже не терпелось. Пусть даже и побьют, все равно это не так страшно, чем трусливо прятаться за деревом.
- Эй, ты! - окрикнул он «кожаного». – Ты только маленьких можешь обижать?
Немец выпрямился и сразу показался еще крупнее. Особенно бросались в глаза широкие костистые кулаки и жесткий взгляд нагловатых, навыкате, серых глаз. Все трое, вразвалочку, с не предвещавшими ничего хорошего ухмылочками, двинулись на него. Все явно склонялось к тому, что он сейчас хорошенько получит по сопатке. И вдруг Саша сам удивился тому, как спокойно прозвучал его голос, словно и не подрагивали предательски ноги в коленках.
- Чего, трое на одного…? Слабаки! Ха-ха!
«Кожаный» развел руки в стороны, останавливая приятелей, и что-то в приказном тоне старшего сказал по-немецки. Те остановились за его спиной. «Кожаный» обратился к Саше:
- Эй, Иван, я путу тебя бить морда сам. Сильно бить. Не бойся.
И как Саша ни был напряжен, все же не смог сдержать легкой улыбки при последних словах.
- Только по-честному, - кивнул он головой на остальных. – Если полезут, то вы все дерьмо собачье. Договорились?
- Гут, да, - согласился немец.
Он был явно сильнее. Саша ничего не мог противопоставить его ударам, многие из которых отдавались тяжелым гулом в голове. Зубы ныли, как от оскомины, и нельзя было шевельнуть языком, чтобы не причинить зудящей боли разбитой десне, небу или щекам, от которых отслоились внутри и висели кусочки тонкой кожицы. И все равно Саша не сдавался, махал руками, пытаясь переломить ход драки. И так как большого опыта в драках он не имел, то старался повторять те же приемы, что и противник. Делал ложный замах рукой, а бил ногой. Пинался. Но все равно дело шло к тому, что скоро немец все-таки довершит избиение, ведь он был куда выше и тяжелее, и Сашины руки молотили воздух, не доставая до лица ненавистного «кожаного». А тот явно развлекался, отрабатывая на русском приемы. Саша, с сильным хрипом, разрывавшим грудь, уже еле двигал руками и ногами. Лишь редкие его удары достигали цели.
Мощный удар, от которого с громким скрежетом зубов лязгнула челюсть и на миг помутнело в глазах, опрокинул его на землю. Немец тут же нанес сильный удар ногой в бок. Саша задохнулся, замер от боли, хватая воздух ртом.
Немцы злорадно засмеялись:
- Русиш швайн! Ха-ха-ха!
Мелкий презрительно добавил что-то на своем языке, и они снова загоготали. Саша смолчал: в его ситуации оставалось терпеть, потому как, скажи он что-нибудь против, - опять будет битым и униженным.
Средний немец, прежде себя почти не проявлявший, медленно нагнулся, поднял с земли каштан и с высокомерным выражением на лице кинул его в Сашу. Тот отбил бросок и, стиснув зубы, вытерпел очередной взрыв издевательского смеха. «Ладно, - хмуро потупившись, прошептал Саша про себя, - встретимся при других обстоятельствах». «Кожаный» наклонился и толкнул его ладонью в лоб. Под все то же злорадное улюлюканье он опрокинулся навзничь. Из кармана выпала дедовская медаль «За отвагу», которую Саша втихомолку от родителей достал утром из шкатулки, чтобы похвалиться перед ребятами.
Немцы сосредоточенно рассматривали награду. Саша не выдержал, протянул руку.
- Отдайте… битте шон.
То, что произошло дальше, показалось страшным сном, который никак не мог случиться в настоящей жизни. «Кожаный» презрительно хмыкнул и, медленно поддразнивая Сашу, поднес серебряный кружок к его лицу, затем со словами «оккупанты» плюнул на дедову награду и все с тем же уничижительным презрением швырнул ему под ноги.
Негодяй поперхнулся своим смешком: с искаженным ненавистью лицом Саша что есть силы ударил его в челюсть. Немцы не смели и ожидать, что поверженный русский снова отважится на драку и, само собой, на очередное избиение. Саша же не думал теперь ни о чем, кроме отмщения. Пусть изобьют, пусть унизят, но теперь он будет биться до самого конца, потому что иного выбора ему не оставили.
Обычно, трогая медаль, Саша испытывал чувство единства с умершим дедушкой, а через него и с другими предками. Словно сквозь этот увесистый кружок глядели на него и прадед, и прапрадед, и прапрапрадед, а за ними еще – лица и лица, голубоглазые, добродушные, курносые, один за другим выглядывавшие из такой дали, что аж дух захватывало. Это была их награда. Так же, как она принадлежала дедушке, она принадлежала и им. Сашка не понимал, как это может быть, но чувствовал, что именно так оно и есть, и никак иначе.
И теперь нить внутри Саши тонко зазвенела, как натянутая до опасного предела струна - сейчас или никогда.
Двое других немцев бросились на защиту упавшего «кожаного», но он остановил их резким окриком.
Они снова дрались по-честному, и снова немец бил Сашу, но что-то изменилось. Оба теперь уже молотили друг друга безо всяких мальчишеских хитростей и без ног – только кулаками, и в пугающем, по-взрослому сосредоточенном молчании. И все чаще теперь Саша попадал по лицу противника, и хрипели теперь уже оба, и руки немца двигались медленнее, а удары не опрокидывали Сашину голову и не отдавались в ней пугающим тяжелым гулом. Зато все чаще и чаще откидывалась собственная голова «кожаного». Кровь из носа шла у обоих – у немца немного, у Саши же ею была измазана вся одежда, не говоря уже о лице, но он не обращал на это никакого внимания.
Никто не желал сдаваться. Немца подбадривали товарищи, однако голоса их звучали уже не с тем победоносным задором, что прежде. Наконец послышалось в них уже и разочарование.
«Кожаный» выдохся. Саша и сам не мог понять, откуда у него самого еще берутся силы. Каждый взмах руки сопровождался хрипом в груди, и тело отказывалось двигаться. И все же, несмотря на изнеможение, Саша терпел: он должен был во что бы то ни стало побить «кожаного», потому что за то, что тот совершил, бьют во что бы то ни стало: так должно быть, в этом - правда. И тыкал ослабевшими руками в лицо немца, который в ответ толком не мог сделать уже и этого и попытался схватить Сашу руками, но тот подставил ему подножку и, навалившись всем телом на упавшего противника, принялся бить кулаком по его голове, по ладоням, которыми прикрывался «кожаный».
Внезапный удар в бок пронзил Сашу резкой болью. Приподняв руки для защиты, он обернулся, и с облегчением увидел, как в занесенную для второго удара ногу «мелкого» с громким глухим стуком впечатался камень. «Мелкий» с криком упал и стал со стонами кататься по земле. Третий немец с грозным видом шагнул к заступившемуся за Сашу русскому мальчику, но Саша резко выдохнул, превозмогая боль, и метнулся в ноги противника. Опрокинутый немец ударился головой об дерево и схватился руками за затылок.
- Пошли вон отсюда, уроды! – свирепо выпятил подбородок Саша. – Еще раз тронете русских – будете всю жизнь на таблетки работать.
Саша подошел к русскому мальчику.
- А как тебя звать-то, земляк?
- Саша.
- Так и меня тоже. Мы, выходит, тезки! Здорово! А ты из какой части?
- Из автобата.
- А… - протянул Саша. – А я из мотострелковой… Слушай, а как нам друг друга называть, чтобы не путаться, а?
- Ну, давай тогда я буду Саньком, а ты Санычем. Так мы точно не перепутаемся.
- Лады, Санек, - согласился Саныч.
… Стоял будний июльский день, жаркий, из таких, когда кажется, что даже мухи засыпают на лету. Рязанцы, направлявшиеся по своим делам, старались передвигаться по затененным сторонам улиц. По одной из них длинным упругим шагом двигался высокий мужчина с букетом в руках. Улица вывела его к кладбищу, и он вошел внутрь. Редкие прохожие непременно задерживали на нем взгляд: в свои сравнительно молодые годы (около сорока лет) он был уже совершенно сед, и пережитые невзгоды и испытания оставили на красивом мужественном лице свой след в виде резко очерченных складок на лбу и переносице. На него оборачивались не только женщины постарше, даже красивые девушки удостаивали мужчину продолжительных взглядов.
Он явно никуда не спешил и задерживался возле чем-то заинтересовавших его могил. Казалось, он просто прогуливается. Возле одной из могил мужчина, наконец, остановился, возложил на нее цветы и, кашлянув, сказал осипшим от долгого молчания голосом: «Здравствуй, Валерыч! Прости, что не получилось раньше. Сам знаешь: не мог я», - и надолго замолчал, с задумчивым видом рассматривая снимок на памятнике.
Уже на обратном пути внимание его привлекла черная стела в соседнем ряду. «Хороший, наверное, человек был, или с положением: вон какая ухоженная могила», - подумал он, вглядываясь в тисненную золотом надпись. И вдруг застыл как вкопанный; рот его вначале приоткрылся в удивлении, затем плотно сжался, а складка на переносице стала еще глубже. Подойдя к могиле ближе, мужчина произнес с мягкой скорбной печалью в голосе: «Вот ты какой красивый стал, Саныч. И как же мы с тобой не пересеклись в Чечне?»
С фотографии глядел на него тот самый Саша, только теперь уже взрослый - майор. То же добродушное лицо и ямочка на резко очерченном твердом подбородке, которая, наверное, так нравилась девушкам. «За кого ты теперь вступился, Саныч?» - с горечью прошептал повзрослевший Санек. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никто его не видит, он присел на одно колено, коснулся рукой земли и, уже разогнувшись, сказал: «Прости, Саныч, я не поздоровался. Ну, здравствуй, друг».
