Золотой лауреат конкурса - ЗДЕСЬ:
Авторский форум:

ЛЮБКА



Сумасшествие? Нет. Любовь. Та самая, единственная и неповторимая, яркая и трепетная, о которой мечтают все женщины и на которую всё меньше способны мужчины. Увы, «рыцарство печальных Сирано» всё больше становится уделом женщин. Только, чур, говорю о просто женщинах, которым нужна старинная прелюдия к любви, как к таинству, как к чуду, а не следование доктринам: «Скорей, скорей, скорей! Сама, сама, сама!» и «Вы привлекательны, я чертовски привлекателен, чего зря время терять?!» Нет, я о тех женщинах, о которых четко и точно сказала Цветаева: «Девчонке самой легконогой всё ж дальше сердца не уйти». Как в воду глядела гениальная Марина. У мужчин всё же много страстей: наука, идеи, политика, служба, работа, а в корне всех страстей – честолюбие. А Женщина, опять же повторяю – Она, а не бесполое Оно - вся живёт любовью и для любви. В этом она вся, как послушная бабочка чутко и нервно летит на её свет, танцует в нём, покоряется и зачастую сгорает в нём.
В самом деле, разве красота, богатство, талант или власть покоряют женщину? Ничего подобного! Ничто так не действует магически на неё, ничто так не наполняет её внутренним светом и ощущением собственной женской сути, как страстное напряжённое желание мужчины обладать ею. Она может отфыркиваться от этого, ханжески потуплять глаза, притворно негодовать… Но - все мы дочери Евы! И уже наша кровь отравлена, мы жаждем мужского поклонения и вожделения. Не грубого обладания, разумеется, простите, не гоп-стопом, но постоянной, натянутой нити желания. «Любит тот, кто безумней лобзает», - воскликнул когда-то Надсон и был прав. О-о-о!!! Это наполняет нас силой, уверенностью в собственной неотразимости, постоянной желанности. Отними у женщины это ощущение - и... Разом потухнут глаза. Всё останется на месте, но глаза потухнут. А без огня в глазах даже самое безукоризненное лицо и совершенное тело - всего лишь безжизненная статуя.
Особенно чутки женщины возраста ночной фиалки. Лекции о «бабьем лете» и буйстве гормонов оставим для физиологов. Нет, я о том прекрасном времени, когда все чувства опалены и звенящи. Когда перед сентябрем неизменно есть ослепительный август. Август ночной фиалки или любки, как называют этот цветок в народе. Ни одному цветку не удаётся так пробуждать молодые силы и нежные чувства, как её скромным белым свечечкам.
Я знала такую «любку»! Не было в моем окружении женщины щедрее и ярче неё!

***
Она была близкой подругой моей матери. Та называла её «Эльза – 33 несчастья». Каждый её визит для нас был счастьем и бедой. Меня она осыпала вкуснейшими в мире шоколадными конфетами с миндалем и грецким орехом, тающим во рту мармеладом и замечательными игрушками. Особенно запомнилась кукла, которая открывала рот для пластмассовой каши, но отказывалась от пластмассового же молока! Эту фарфоровую, в розовом платье и сером фартуке куклу Катарину у меня потом украли, и до-о-олго я поминала вора дурным словом!
Маму Эльза заваливала какими-то кофточками и баночками с дорогими консервами. Это было счастье. Вывалив все дары и насладившись нашими ахами, она скульптурно усаживалась на оттоманку и начинала рыдать. Рыдала она долго и с переливами, и это было бедой.
В личной жизни Эльзе не везло. Она всегда боялась одиночества, всегда мечтала о счастье, но эти мечты не торопились воплощаться. С завидной последовательностью её оставили два мужа. Рассказывая о них, она почему-то всегда прибавляла поговорку «первым не наешься, вторым подавишься». Меня это веселило до чрезвычайности. Я так и представляла себе вкуснейшего жирненького первого, чьи мосольчики обсасывались, видимо, с большим удовольствием, и анемичного жилистого второго, застревающего в горле. Почему о первом надо было вспоминать с таким трогательным придыханием, мне до сих пор непонятно. По приглушенным ахам и вздохам и утешениям мамы я догадывалась, что он бил её смертным боем, и «...Ты не представляешь, не представляешь, что он заставляет меня делать!» При этих словах мама отвешивала мне подзатыльник и выдворяла из комнаты, накрепко закрыв дверь. Мне было семь лет, я была ребенком с фантазией, но, слава Богу, мои предположения были безумно далеки от правды.
В конце концов Эльзе улыбнулась удача: муж, жаждущий изощренных утех, нашел себе достойную партнёршу - не упрямицу, не скрытницу, не скромницу, и быстро сделал из семьи ноги. Единственный их с Эльзой ребенок - мальчик, родившийся на четвёртый год брака, умер от менингита в трёхмесячном возрасте. Больше детей не было. Эльза поплакала, вздохнула, опять поплакала и… Ожила.
Второй появился в её жизни внезапно и… Ошеломил. Вообще, этого второго мужа мама называла «тёмной лошадкой». Каким образом и зачем он заглянул в скромное КБ на четвёртом этаже обшарпанного здания, где она работала, покрыто мраком забвения. Но Эльза была сражена! Она летала и рыдала, рыдала и летала! Промежуточного состояния не было. Но именно с этим мужчиной её жилище стало настоящим домом. Эльза оказалась хлебосольной хозяйкой. Никогда не забыть мне вечера, на который приглашены были мы с мамой. Низенький стол, толстые витые свечи, бутылка вина, кекс в виде сердца и блестящая жёлтая черешня в зелёной вазе. И Эльза в красном шёлковом платье. Её горящие глаза. Полуулыбка влажных губ. И маленькие белые руки, которыми она так и норовила дотронуться до своего ненаглядного. Жилистый, маленький, заросший до самой шеи рыжим волосом, он хмурился, покашливал, подливал дамам вина, а мне сок. В конце концов, под песни Джо Дассена вечер стал настолько томным, что мы поспешили ретироваться. Он вызвался проводить нас, но мама, видя в зеркале, как Эльза украдкой обняла его и поцеловала в затылок, улыбнулась и сказала, что дойдём мы сами.
Этот второй оказался крепким орешком. Эльза стала приходить реже, поток подарков иссякал. Кукла Катарина сиротливо пылилась в шкафу - моё десятилетнее сердце жаждало новых даров.
Они стали поступать через восемь месяцев. Первым подношением стал роскошный чёрный виноград в плетёной корзинке. Тугие, сизые, полные жизни гроздья так не вязались с исхудавшей Эльзой, что мама без слов обняла её за плечи и усадила на оттоманку.
- Я несчастна, Оля! – успела сказать Эльза, и тут же поток рыданий, икоты и всхлипов прервал ееё слова.
Из сбивчивого рассказа, запиваемого валерьянкой, следовало, что второй оказался: а) деспотом; б) тираном; с) монстром; д) скупердяем; е) первым, вторым, третьим и четвертым одновременно! Он не разрешал Эльзе работать, контролировал каждую копейку и требовал, чтобы она представляла чеки изо всех магазинов. При этом был страшным грязнулей, увлекался выпивкой и заставлял, чтобы Эльза постоянно ходила или в красном, или в тигровом! «Я не могу, не могу так больше, Оля! Мне кажется, что я это не я, а какой-то окровавленный Шерхан!»
Наконец, Эльза нашла в себе силы и выставила его из дома. Гладко сей акт не прошёл. Деспот и тиран несколько раз ставил ей фингал под глаз, ночевал на половичке перед дверью, и в середине ночи соседи трезвонили Эльзе, чтобы она или забрала своего Мусечку в дом, или отвезла его куда-нибудь. За страстными ссорами следовали такие же страстные примирения, потом опять ссоры. В конце концов, Муся исчез так же бесследно, как появился. Расписаны они не были, так что обошлось без юридических проблем.
- А-а-а-а! – раскачивалась Эльза на оттоманке. – О-о-о! Фар вос! (За что?)
В минуты наибольшего волнения она переходила на идиш. Тёмными волнами этот язык всплывал в её подсознании и протягивал невидимые нити к родным по материнской линии, к полузабытому детству и к бабушкиным песням.
- Эльза!!! – мама звякала чашкой с чаем так, что брызги разлетались по столу. – Возьми себя в руки! Тебе только 40. Какие твои годы?!
Какие твои годы… У большинства из нас на лбу аршинными буквами написано: «Хочу счастья!» и только у некоторых, как исключение, нежностью мерцает фраза: «Хочу дарить счастье!» Эльза не была исключением. Через восемь лет счастье услышало её. Тогда-то я впервые услышала от мамы слово «любка».
Эти восемь лет Эльза прожила кочевницей. Она меняла жилища, как меняют чулки. Продав свою квартиру, она купила новую, начала делать в ней ремонт, не закончила, продала. Купила другую, опять ремонт, пыль, рулоны обоев, штукатурка, вещи, наваленные в углу. За восемь лет она сменила шесть (!!!) квартир. Вечный ремонт, из постоянной мебели только раскладушка да старинная ширма, разрисованная веерами и листьями. Креслами служили мешки с трухой и опилками, стульями - перевёрнутые ящики. Знакомые сначала шутили, потом ворчали, говорили, что у дровосека-бобыля в избушке уюта больше чем у неё, предлагали помощь, деньги, мебель. Бесполезно! Эльза бежала от уюта, как от дикого зверя. Сейчас мне кажется, что она поступала правильно. Как могла. Уют – состояние души и стремление к нему, а у неё не было ни того, ни другого.
И «вдруг, как в сказке, скрипнула дверь».
История их знакомства была покрыта тайной. Версии были различны, но больше озвучивалась одна: на пляже. Эльза была хорошо сложена, с желтовато-белой кожей, гладкими чёрными, словно лакированными, волосами. Не портили её чуть выпирающие зубы и плоские мочки ушей, будто приклеенные к голове. Более всего хороши были глаза: удлинённого разреза и необычного фиалкового цвета. «Такие глаза в мире только у двух женщин, - говорила мама, - у Элизабет Тейлор и у тебя». Сравнение с Элизабет льстило Эльзе, всегда у неё на стене висел портрет актрисы в роли Клеопатры.
Что произошло на пляже, что произошло после пляжа - трудно сказать. Но 48-летнюю потухающую Эльзу закружил, смял, заворожил вихрь страстей. Даже не вихрь - вулкан, огнедышащая лава! Без того худощавая, она ещё больше постройнела, глаза не просто вспыхивали и горели, а светились постоянным внутренним огнём, она пламенела дивной и страшной красотой предувядания.
Олегу было 29. Шатен с узкими зелёными глазами. Актер местного ТЮЗа. Когда вышел из возраста четвёртого дерева и пятой кикиморы в «Аленьком цветочке» и «Царевне-лягушке», стал играть Д'Артаньяна и пирата Джона Сильвера. На момент знакомства с Эльзой эти два персонажа кристаллизовались в нём и выдали миру коктейль чего-то безумно отважного и обаятельно-циничного. Самоуверенного. В общем, того, что безотказно действует на женщину. Семьи у него не было. Жил он в маленькой съёмной квартире на окраине города.
Несколько глубоких взглядов и искренней задушевности, подействовали на Эльзу опьяняюще. Через несколько недель он переехал к ней. Они стали жить вместе.
Эльза была прекрасна. Никогда раньше она не цвела так ослепительно. Глядя на неё, язык не поворачивался подумать и сказать что-то плохое. Хотелось, чтобы это состояние продлилось у неё как можно дольше. Мама осторожно крестила её вслед, когда она, уходя от нас, не сбегала, а слетала по ступенькам. Все сомнения мамы (Он же молодой, прощелыга, он же поиграет с ней и бросит, ещё и в квартире её пропишется…) повисали у неё на языке. У Эльзы были такие струящиеся счастьем глаза, что все слова казались бессмысленными и беспощадными.
Скромница в первом браке, осторожная и деликатная женщина во втором, сейчас она будто навёрстывала за всю свою недолюбленную жизнь. Запалённые кони страсти гнали и гнали её к последнему пределу. Казалось, она нашла то, что невольно искала всегда. Кочевница обрела Дом. Рыдания прекратились. Были только слёзы радости и беспрестанное: «Тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить бы!»
О-о-о, какие сыпались на нас в это время подарки! Шарфы, кофточки, сувениры, духи и конфеты, конфеты, конфеты... Сладкая вуаль счастья. Да, Бог с ними, подарками! Какими лучистыми словами она обволакивала всех окружающих! И не только окружающих! Нежностью своей она не обделяла ни бездомных кошек, ни блохастых собак, ни травинку, ни камень. А уж для единственного любимого Олеженьки сколько выдумывалось ласковых имен! Аленький мой, Аленький, Легонький, Леженька-Неженька, Олегушка, Ольгушевич и даже Оле-Лукойе!
Её ласка била фонтаном! Когда она забегала к нам и с размаху усаживалась на оттоманку, мама уже не говорила ни слова. Молча ставила перед нею чай и слушала. Чай или стыл нетронутым, или же мгновенно отхлебывался кипятком, так что обжигал ей всё небо, но на поток слов это не влияло. Никогда в жизни я не слышала столько восторженных эпитетов. Обнажённое сердце трепетало в каждом из них.
- Ты знаешь, Оля, - шептала она, - знаешь, что он мне подарил?! – она наклонялась над ухом матери и шептала ей что-то.
Мама улыбалась и бормотала: «Дай Бог, дай Бог!» Потом Эльза шептала ещё что-то, мама краснела, опускала глаза и махала на неё рукой. Вообще, этот шепот на ухо и мамино залитое краской лицо повторялись с чёткой периодичностью. При этом глаза у обеих загорались мгновенно.
- Эльза, ну ты любка! Смотри, не сглазь! Не надо так часто об этом рассказывать, - сказала однажды мама.
- Ну, я же только тебе!
- И мне не надо! От греха подальше. Мало ты в жизни мучилась?! Нашла – молчи и потеряла – молчи!
- Да ну тебя, бабка-кликуша! Оленька моя!!! Так хорошо!!!
- Любка ты, любка!
- Ага! И мне это очень нравится! И ему тоже!
- Кто бы сомневался!!!
Эльза с хохотом валилась на оттоманку, а потом начала целовать нас мамой.
- Да пусти ты, сумасшедшая! – отбрыкивалась мама. – Ну точно, совсем сдурела!
Но Эльза уже стояла в дверях, сияла пунцовой помадой, искрилась.
- Всё! Пока-пока! Я убегаю! Скоро Аленький с репетиции придёт. Такая ответственная роль у него. Представляешь, они ставят «Алые паруса». Он играет матроса Летику. Всё, я побежала мужа кормить!
- Летику! – усмехалась мама, закрывая дверь. – Ответственная роль! А чего же Грея ему не дали? Хорошо ещё, что не пятое весло и не восемнадцатый парус играет! А, да ладно, лишь бы она счастлива была.
Мне тогда было 17. Я оканчивала школу, считала себя взрослой и позволила себе спросить:
- А как ты думаешь, это у них надолго?
Реакция моей строгой матери, вырастившей меня без отца, была на удивление растерянной и жалкой:
- Не знаю, Софинька (так ласково называла меня только в раннем детстве). Нет, наверно.
- А что будет тогда? - я от неожиданности присела.
- Боюсь я. Лишь бы всё было бы тихо. Любка она, а это плохо. И жизнь как-то шиворот-навыворот сложилась. Ни ребёнка, ни котёнка, ни мышонка. Бесприютная она.
- Как это: любка?
- А вот так...
И тогда я впервые услышала от мамы о ночной фиалке-любке. О том, что растёт она в чаще леса и ночью заливает поляны одуряющим любовным ароматом. Много говорить мать не любила и сунула мне в руки книгу Пришвина. На отмеченной странице я прочла:
«На мое чутьё, у нашей ночной фиалки порочный запах, особенно под конец, когда исчезнут все признаки весны и начнется лето. Она как будто и сама знает за собой грех и стыдится пахнуть собой при солнечном свете. Но я не раз замечал: когда ночная красавица потеряет первую свежесть, белый цвет её потускнеет, становится желтоватым, то на этих последних днях своей красоты она теряет свой стыд и пахнет даже на солнце. Тогда можно сказать, что весна этого года совсем прошла и такой, как была, никогда не вернется».
- Поняла? – спросила мать, когда я захлопнула книгу. – Она - любка!

***
...Прошло ещё несколько месяцев. Эльза забегала к нам, закидывала подарками, болтала без умолку. Фиалковые глаза струили счастье.
Тот сентябрьский день я помню очень хорошо. Эльза забежала к нам. Руки её были оттянуты кошелками. Она возвращалась с рынка.
- Оля! – крикнула она. – Смотри, какую я рыбу купила! И вам, и нам! Она вывалила на стол в кухне серебристую большую рыбину. - Это жерех. Свежий! Только сейчас привезли. Я взяла две!
- С ума сошла! – мама всплеснула руками. – Зачем? Спасибо! Подожди! – и полезла в кошелек. – Сколько ты отдала за него?
- И не думай! – завопила Эльза. – Не возьму ни за что! Ты что, хочешь меня обидеть?! Вот я сегодня рыбки нажарю, мы с Аленьким поедим, а мне будет приятно, что вы тоже рыбу едите.
- Да ты совсем уже со своим Аленьким! – мама вздохнула и улыбнулась.
- Оля, я ещё ежевику взяла! И груши. Пирог буду печь. Олежка ежевику любит. Я и варенье сварю.
- Хорошо, хорошо! Беги! Осторожно только!
Мама закрыла дверь и посмотрела на стол. Рыбина тускло блестела чешуей, и оскал её был хищным.
…Испекши пирог и нажарив рыбы, Эльза решила прогуляться в сторону театра, чтобы потом вместе с Олегом вернуться домой. Светлыми и ясными были глаза у этого дня. Такие, полные притворной ясности, глаза бывают только у лгунов.
…Эльза идёт быстро, высоко подняв голову и чуть улыбаясь. Ажурная сиреневая кофта свободно течёт от её шеи к плечам, к углублению матовых грудей, переходит в пояс на фиолетовой юбке. Маленькие туфли-лодочки с открытым мыском. Светлые колготки. Фиалковые глаза чуть прикрыты и оттого кажутся бархатными. Она идёт к своему любимому, желанному, чтобы потом прижаться к его локтю и вернуться вместе домой.
Цок-цок-цок… Каблучки стучат!
Коричневая дверь театра. Служебный вход. Охранник знает её, улыбается и пропускает. Лестница на третий этаж. Мужские гримерки. Эльза улыбается и толкает белую дверь с табличкой «Мазурин. Соловьев». Гримерка одна на двух актёров. Дверь не заперта. В гримёрке на столе её Аленький и молоденькая актриса делают «семнадцатый трюк – шпагат орла». Мюзикла Чикаго тогда не было, но эти фигуры были всегда. Эльза осторожно прикрыла дверь. Выдохнула. Тихо пошла вниз. Вначале она ничего не слышала и не видела. Кажется, никого не встретила. Кивнула охраннику и вышла на улицу.
…Такой светлый день. С притворной ясностью, которая отличает глаза лгунов. Смеются маленькие дети. С деревьев нежно падают листья. Один, другой, третий…
В мозгу отчетливо всплывает картина. Стол с отодвинутыми коробочками грима, запрокинутое в зеркало молодое девичье лицо, раскинутые стройные ноги и спина ее Аленького…
Ландыш, ландыш белоснежный,
Розан аленький!
Каждый говорил ей нежно:
«Моя маленькая!»
Что было потом, я помню со слов мамы. Кажется, обошлось без скандалов. Олег не стал отпираться, сказал, что давно любит эту актрису, они думают пожениться, собрал вещи и переехал к ней. Вроде, он в самых искренних выражениях поблагодарил Эльзу за счастье, которым она его дарила. Мама, рассказывая об этом, неизменно отплевывалась и цедила: «Акт-т-тёр!», вкладывая в третью букву всё своё презрение.
Эльза была спокойна, как может быть спокоен человек, у которого сожгли душу. Взгляд её был светел, но мама говорила, что лучше бы ей видеть Эльзу снова рыдающей, смеющейся, болтающей без умолку, и утомляться от этих бешеных смен настроения, но не такой тихой.
Мама и другие знакомые навещали Эльзу по очереди, звали к себе. Она со всеми была ровна, вежлива и даже улыбчива. Но всякий, выходя от неё, давал себе слово не спускать с нее глаз.
- Слишком много воли им дали! – ворчала старая соседка. Без этого непременного атрибута дворовых посиделок, знающего все обо всех, не обошлась и жизнь Эльзы. - Подумаешь, мужик бросил! А чего ты хотела?! Молодой же! На себя в зеркало бы посмотрела! О душе давно надо думать, а она юбки-кофточки напялила, подмазюкалась и идё-о-о-т! Тьфу!
Спорить с ней было бесполезно, но мама после этих слов принципиально с нею не здоровалась, хотя возраст всегда почитала.

***
Эльза умерла внезапно, на переходе. Понесла два баула своих вещей, половина из которых была новыми, в детский дом. Вещи её были яркими, нарядными, она хорошо шила и вязала.
В тот декабрьский день она была одета в чёрную шубку и чёрные же полуботинки. Остановилась, пережидая поток машин. Заметила, что молния на одном ботинке расстегнута. Нагнулась закрыть и уже не поднялась. Оторвался тромб.
Пока вызывали скорую и милицию, её уложили на тротуаре. Нетающие снежинки опускались на белое лицо, на фиалковые прекрасные глаза. Их так и не смогли закрыть, и они медленно тускнели.
Потом её увезла скорая, началось разбирательство, выяснилось, что близких родственников не было, вызвали знакомых, подруг. Из своего КБ она давно ушла, ещё во времена Мусечки, подрабатывала шитьём, вязанием и репетиторством по математике.
На похоронах собралось много народу. Знакомые, соседи, ученики, их родители, клиентки, которым она шила платья. Аленький не пришёл. Возможно, не знал, или намеренно не пришёл.
- Эленька моя! - надрывалась мама. - Эленька-а-а! Подружка моя единственная!..
Ей вторили и другие. Жаль было Эльзу. Любили её…
Похоронили её на старом кладбище рядом с родителями. Соорудили маленький железный крест с табличкой. На табличке имя, отчество и фамилия, две даты. Все как полагается. Снег вскоре укрыл могилу.

***
Весной мы с мамой пошли на кладбище навестить её. Апрельская земля растрескалась, и её покрыли легкие синие цветы. Их были сотни. Головки их качались на ветру, кланяясь Эльзе.
- Вот и синяя птица твоя прилетела, Эленька, - сказала мама и заплакала.
Я вспомнила, что всякий раз Эльза, рассказывая о новой любви, говорила о синей птице счастья. Эту пьесу Метерлинка она очень любила.
- Ты представляешь, Оля, - говорила она с придыханием, я всё же поймала свою синюю птицу! Она со мной!..
Яркое апрельское солнце освещало могилу.
Яркие синие цветы. На них алели принесённые нами гвоздики.
Яркие, яркие, яркие…
Не было в моей жизни женщины щедрее и ярче…