МУЗЫКАЛЬНО - ЛИТЕРАТУРНЫЙ ФОРУМ КОВДОРИЯ: "Новый вольный сказ" - ...про житьё у нас... что давно было... что сейчас всплыло. Маленькая повесть (до 50 тысяч знаков с пробелами, превышение+10%) - МУЗЫКАЛЬНО - ЛИТЕРАТУРНЫЙ ФОРУМ КОВДОРИЯ

Перейти к содержимому

  • 2 Страниц +
  • 1
  • 2
  • Вы не можете создать новую тему
  • Вы не можете ответить в тему

"Новый вольный сказ" - ...про житьё у нас... что давно было... что сейчас всплыло. Маленькая повесть (до 50 тысяч знаков с пробелами, превышение+10%) ПРОИЗВЕДЕНИЯ СОИСКАТЕЛЕЙ ПРИНИМАЮТСЯ до 20 января 2024 года.

#1 Пользователь офлайн   GREEN Иконка

  • Главный администратор
  • PipPipPip
  • Группа: Главные администраторы
  • Сообщений: 18 238
  • Регистрация: 02 августа 07

Отправлено 30 августа 2023 - 17:30

Номинация ждёт своих соискателей до 20 января 2024 года включительно.

КОНКУРС БЕСПЛАТНЫЙ


Подробно о порядке участия и проведении конкурса,
ЗДЕСЬ: http://igri-uma.ru/f...?showtopic=5829

0

#2 Пользователь офлайн   Наталья Владимировна Иконка

  • Администратор
  • PipPipPip
  • Группа: Куратор конкурсов
  • Сообщений: 10 507
  • Регистрация: 26 сентября 15

Отправлено 20 ноября 2023 - 21:20

1

ОНИК


Онику Володаевичу Хачатряну посвящается…

1
Я медленно открыла дверь и увидела сияющего Оника, моего соседа. Мы жили на одном этаже общежития. Он держал правую руку за спиной, лукаво улыбаясь.
– Угадай, что я прячу!
– Розу? – заспанным скрипучим голосом предположила я.
– Нет, Ромочку! – он вытащил из-за спины шляпу с резвым попугайчиком внутри. – Я подобрал его в парке, он потерялся!
– Дай объявление в газету! – позевывая, предложила я. – Может быть, отыщутся хозяева. – Я всегда была равнодушна к пернатым, но на попугайчика посмотрела с симпатией. Все-таки сосед приютил всего лишь птичку, а не собаку.
Моя сонливость не испортила Онику хорошее настроение. Он принялся рассказывать, как гонялся за попугаем, и я, зная своего соседа, представила эту картину в красках. Утро как утро. Апрель. Тепло. Лучи скользят по мокрым деревьям и зеленеющим газонам парка. В лужах отражается светлое небо и ветви с набухшими почками. Но вдруг гладь одной из луж разбивается, словно жидкое стекло, и тысячи голубых осколков разлетаются под ударами радужных кроссовок. Их обладатель, мой сосед, мчится, не разбирая дороги, смешно подпрыгивая на бегу. Его пальто расстегнуто. Концы замызганного шарфа развиваются за спиной. Потертую шляпу он вытягивает вверх, пытаясь схватить летящего попугая. При этом что-то кричит по-армянски.
Я представила, с каким удивлением прохожие следили за погоней. Их улыбки походили на монетки, брошенными мимоходом в жестяную банку нищего. Фигура Оника выглядела настолько мультипликационной, что заинтересовала даже попугая. Он начал летать кругами над странной шляпой. И вдруг почувствовал позыв выпустить из себя остатки свежей парковой травки. Завис, поднатужился, облегчился и через секунду был пойман. Пряча улыбку в колечках нестриженных усов и всклокоченной бороды, Оник отправился домой. Он осторожно нес шляпу прямо перед собой, прикрывая шарфом новоявленное гнездышко. И только у самой моей двери отвел руку за спину.
Чёрная шляпа, светлый шарф и серое драповое пальто являлись неизменными компонентами внешнего вида Оника во все времена года, кроме лета. Изменялась только обувь, причем достаточно часто. Что только не носил он с любимым пальто! Чёрные глянцевые калоши, остроносые итальянские туфли, жёсткие ботинки белорусского производства, армянские подделки фирменных шлепанцев и даже спортивную обувь. Одноклассник, торгующий ей в собственном ларьке, подарил Онику разноцветные кроссовки. В отличие от поношенного пальто с немолодого уже хозяина, кроссовки были весёлыми и озорными, как его душа. С внешней стороны их задников неизвестный обувной юморист вставил маленькие лампочки. При ходьбе они светились ярко-красными огоньками радости. Вечером, возвращаясь домой с бутылкой вина, Оник выглядел, как реклама с подсветкой. Местные выпивохи дружно слетались на свет этих огоньков, едва заметив их вдали.
– Ромочке нужен домик, – голос Оника отвлек меня от мыслей. – Сейчас накормлю его. И помчусь на птичий рынок за клеткой. Ты посмотри, какой красавец. Джигит, а не попугай!
Тонкие губы Оника вытянулись трубочкой. Он поднёс попугая к своему лицу, и тот, повернув голову, сначала уставился одним глазом на нос с россыпью чёрных прыщиков, а затем клюнул в один из них. Оник рассмеялся, как ребенок, посмотрел на мою сдержанную улыбку, махнул рукой и поспешил в свою комнату.
– Как попугай? Освоился? – спросила я, столкнувшись вечером на кухне с соседом.
– Заболел! Сидит не двигаясь, глаза – мутные…
Оник смотрел на меня растерянно.
– А ты его кормил?
– Конечно, колбаской… копчёной и ещё вина ему наливал, красного…
«Аминь! – подумала я, – Жалко птичку!»
Через три дня Ромочка выздоровел и заговорил… голосом Оника.

2

В общежитии я имела непростой статус. Заполучила его по знакомству и только ради того, чтобы пополнить ряды лимитчиков Ленинграда, который совсем недавно переименовали в Санкт-Петербург. Работала вечерним воспитателем и вместе с комендантом и кастеляншей составляла троицу, которая пыталась управлять сложной жизнью рабочего общежития механического завода. Мои подопечные, проживающие здесь, давно имели своих детей и, то ли по-отечески, то ли с раздражением называли меня «воспиталкой».
В обязанности мои входило постоянное пребывание в общежитии в вечернее время для поддержания порядка. Стычки между работягами и местными выпивохами происходили регулярно. И я должна была, если не утихомирить дебоширов, то хотя бы вызвать милицейскую подмогу. Когда я впервые оказалась свидетелем подобного происшествия, то напрочь позабыла должностные обязанности и пустила всё на самотек. Метнулась на четвёртый этаж и шмыгнула в свою комнату. Быстро щелкнула дверным замком и накинула крючок. Потом для надежности придвинула тумбочку и пару стульев. И, не включая телевизора, легла спать.
Время и опыт научили меня справляться с собственными страхами. Когда начинались беспорядки, я героически устремлялась на первый этаж к стойке, где на невысоком помосте восседала вахтёрша преклонного возраста рядом с единственным в общежитии телефоном. Стойка была хорошо укреплена и вплотную прилегала к широкой входной двери. Дрожащим указательным пальцем я накручивала на телефонном диске цифры ноль и два. Взволнованным голосом вызывала милицию и садилась рядом с вахтёршей, прикрывая лицо газетой. Якобы читала. Иногда дебоширы, чувствуя приближение административного возмездия, по собственной инициативе покидали здание. Когда они проходили мимо стойки, моя газета начинала сильно дрожать, а вахтерша замирала в ожидании чуда. Когда хулиганы переступали порог, она вежливо произносила: “Всего хорошего!” И ловко задвигала алюминиевый засов полтора метра длинной и толщиной с кулак. Потом с победоносным видом закуривала папиросу, брала заточенный карандаш и невозмутимо погружалась в сложный мир советских кроссвордов, требующих безбрежного кругозора. Дверь держали закрытой минут пятнадцать. Не пускали даже проживающих. Вызов не отменяли, потому что мог возникнуть новый конфликт, а милиция могла и не приехать вовсе.
Итак, вечерами я находилась дома, и чаще всего в своей комнате. Этот факт, как магнит, притягивал моих друзей. Во-первых, им хотелось поддержать меня, пусть даже морально. Во-вторых, они тянулись стройными косяками туда, где можно почирикать за чашкой чая. Наиболее воспитанные звонили на вахту, чтобы предупредить о своем приезде. Как позвать “воспиталку” к телефону, когда лифта нет, а больные ноги не позволяли вахтершам бегать по лестнице? Житейский опыт подсказал им выход. Они наживали трёхкратно на пожарную кнопку. Звук, сигнализирующий о бедствии, мощно разлетался по всему общежитию.
Когда Оник услышал его в первый раз, он схватил верхнюю одежду и кубарем слетел вниз, гораздо быстрее меня, готовый жертвенно тушить пожар своим единственным пальто.
– Пожар?! Нет, это воспиталку вызывают к телефону! – сообщил кто-то из проживающих Онику.
Телефон находился в состоянии только что родившей женщины. Малютка-трубка уже лежала отдельно, рядом, но была ещё связана с ней шнуром-пуповиной. Не сдерживая внутри себя крики-гудки, она надоедливо вопила плаксивое «Алло!». Оник отстранённо наблюдал, как я подошла и прижала малютку к самому уху. Улыбнувшись вахтерше, он номинально поучаствовал в разгадывании кроссворда. И после того, как трубка вернулась в материнские объятия аппарата, взял мою руку и проникновенно посмотрел мне прямо в душу. Я почувствовала себя избалованной дитятей и, стараясь загладить вину, пригласила соседа на чашку чая. Там наверху скучала моя подруга.
– Симпатичная, да? – выспрашивал Оник по дороге, – А кем она работает? Чем увлекается? Видишь ли, чтобы кому-то понравиться, лучше говорить с ним о том, что этому человеку интересно…
– Работает она в НИИ, увлекается высшей математикой, – экспромтом сочинила я.
Оник взлетел на четвёртый этаж, остановился у дверей комнаты и причесал растопыренными пальцами свою бородку. Переминаясь с ноги на ногу, ждал, пока я неспешно поднимусь, открою дверь и войду. Заглянул в комнату и замер в дверном проеме, увидев белокурую девушку.
Большие глаза, тонкая фигура и превосходное чувство юмора превращали мою подругу в лакомый кусочек для гурманов – мужчин. Чувствуя свою лакомость, она не умела отказывать им в интимных требованиях и отдавалась мягко и естественно, словно подпиливала свои ухоженные ногти. С математикой же она не была знакома вообще, а матерные слова употребляла так же легко и непринужденно, как Шопен – мажорные нотки в своих неиссякаемых мазурках.
Очнувшись от потрясения первой встречи, Оник познакомился со девушкой и скромно сел на диван. Её звали Светочкой. В ожидании чашки чая, который он никогда не пил, он с умным видом завел разговор о том, как дорога ему высшая математика, и что в молодости он был тайно влюблен в Софью Ковалевскую.
– О, Ковалевская всегда поражала меня своими красивыми умными глазами. С какой лёгкостью она осматривала все интегральные свойства чисел! – восхищенно говорил Оник, пытаясь ласково погладить белую Светочкину ручку.
– Ковалевская? Кто это? Ваша соседка? – поинтересовалась Светочка. Оник с подозрением взглянул на меня. Я не сдержалась и расхохоталась. Он попытался обидеться, вытянул трубочкой губы, но не удержался и тоже покатился со смеху. Вечер удался. Позже на кухне он поделился своими впечатлениями:
– У неё такие… такие… влажные глаза, такая мягкая кожа!
Но, видимо, вспомнив о том, что я тоже женщина, или в отместку за высшую математику, погладил мою руку и сказал:
-– Ты тоже ничего, только вот кожа суховата…

3
Ромочка знал всех друзей Оника, которые часто к нему заходили. Определял ли он их по запаху, на слух или интуитивно, не могу сказать точно. Но когда приходила я, попугай делал всегда одно и тоже. Он подлетал ко мне, махал крыльями и шумел. Зная, чего хочет Ромочка, я сразу выкладывала на стол объект его желания – брелок для ключей в виде глобусообразного пластикового шарика с компасом. Он был ярко-синего цвета. Красные стрелки и буквы словно плавали внутри. Ромочка обожал его. Получая желаемое, он пытался взобраться на шарик. Скользил по нему слабыми лапками, искал, за что можно зацепиться. Махал крыльями и кричал, прокрикивал весь свой человеко-попугайский русско-армянский словарный запас: «Оник – джан, Цаветтанем», «Ромочка – шалун, проказник!» «Похчкашеф», «Ищите женщин» и так далее. Иногда менял порядок слов по своему собственному разумению: «Ромочка – шалун, Оник – джан – проказник!».
Светочка, наблюдая мизансцену с шариком, смеялась самозабвенно. За это время Оник вытащил из духовки люля-кебаб, посыпал его зеленью, достал из холодильника мацун, нарезал тонкими ломтиками сыр и вяленное мясо собственного приготовления, открыл бутылку грузинского вина, наполнил им бокалы и сел на стул между нами. Держа в одной руке тарелку с рисом, в другой хлеб, пахнущий костром, он смущенно улыбался, словно хозяин таверны, сумевший угодить своим посетителям – пиратам.
Оник готовил прекрасно и всегда и всех кормил. Он угощал симпатичных девушек и не очень, друзей – собутыльников, соседей, собак, ворон и прочих пернатых, которые чуть свет уже стучались клювиками в занавешенное окно его комнаты. Кормил щедро, вкусно, по-армянски сочно. Очень любил огородную зелень и поджаренный на огне хлеб. Он и потом, будучи нищим и больным, найдя хлебную корку, шел к газовой плите. Снимал с горелки крышечку, зажигал газ и обжаривал нанизанную на нож корку в голубоватом пламене газового костра. Если на улице стояло лето, он выходил на лужайку, срывал листья одуванчика или просто травку, посыпал хлеб солью и съедал все это медленно, тщательно пережевывая и причмокивая.
– Угощайтесь! Рыс! Люля-кебаб! Сир! – услужливо предлагал Оничек.
– Да, да, рыс с сиром, сир с рысом! Вина и мацуна! – хохотала Светочка.
Оник не обижался. Он родился и вырос в пригороде Еревана. И никогда так и не научился правильно говорить по-русски. Любовь к армянскому языку не позволяла ему освоить другой также хорошо. Колыбельные мамины песни, любовные айрены Кучака, откровения любимой девушки Гоар звучали только на родном языке.
– Я был глупым и смущенным тогда, счастливым и несчастным. Она рассказывала мне про свою собаку, жаловалась на соседских мальчишек, которые обзывали её. И даже делилась своей сердечной тайной. Гоар влюбилась в парня, который жил на третьем этаже и повсюду гулял с гитарой. Теперь я не такой наивный, – говорил Оник, – знаю, что помимо любви душевной существуют и плотские утехи.
Он предавался таковым утехам так же неловко и взъерошено, как и его попугай взбирался на шариковый брелок. Пыхтя и отдуваясь, он общался со Светочкой, чувствуя её внутреннюю недоступность и неотзывчивость. Не знал, как это преодолеть и покорить женщину физически, как не быть смешным…
4
Однажды я увидела дверь Ониковой комнаты приоткрытой. Я постучала, но никто не отозвался. Не слышно было даже чириканья и болтовни Ромочки. Я тихо вошла и увидела Оника, понуро сидящего на кровати. Он вытирал последние слезы.
– Оник, ты плакал?
Кивнув головой, он согласился:
– Плакал…
– Что-то случилось в Армении?
– Нет.
– Тебя бросила Светочка?
– Да, но нет, не поэтому…
– Что-то с Ромочкой?
– Не-е-ет, что ты! «Короля Лир» по телевизору показывали…
Оник сидел на кровати, как нахохлившийся воробушек на веточке, не доставая ногами до пола. Он втянул плечи, опустил голову, обхватил ладонями локти и медленно покачивался. Свет был выключен, и наступающие сумерки укрывали его печаль. Молчание плотной пеленой расстилалось по комнате. Не верилось, что где-то рядом горел свет и люди готовили еду, смотрели телевизор, смеялись, сплетничали, ругались. Вдруг тихим голосом он заговорил, цитируя Шекспира:
– «Отверженным быть лучше, чем блистать
И быть предметом скрытого презренья.
Для тех, кто пал на низшую ступень,
Открыт подъём и некуда уж падать».
Слова срывались в пустоту, как капли воды в железную миску. Гулкие надрывные слова:
–... и некуда уж падать…и некуда уж падать…»
Произнося их, он ещё больше ссутулился, наклонился вперёд и уставился в одну точку на полу. Его овальная тень с острым выступом бородки нависала над кроватью и словно легонько подталкивала Оника вниз.
– Ещё немного – и ты рухнешь на пол, а твоя тень развалится на твоей кровати. Хватит хандрить. Включай свет, ставь чайник, будем пить чай, – мой голос звучал преувеличенно оптимистично и сработал, как толчок. Ромочка встрепенулся, зачирикал, взлетел и сел хозяину на плечо. Оник двумя ногами коснулся пола, тоже встряхнулся, поднял на меня большие покрасневшие глаза и улыбнулся.
Он тонко чувствовал красоту, любил поэзию, живопись. И даже работал в Ереване в Музее искусств. В общежитии механического завода проживало много работяг, дебоширов и выпивох, но мало кто из них интересовался литературой. Я же не переносила алкоголь, но являлась собутыльницей Оника по искусству.
– Шекспир, конечно, гений. Но и в Армении много талантливых поэтов. Ты знаешь Нарекаци? Нет? Тогда слушай:
«…Но Божий суд не есть ли встреча с Богом?
Где будет суд – я поспешу туда!
Я пред тобой, о, Господи, склонюсь,
И, отречась от жизни быстротечной,
Не к вечности ль твоей я приобщусь,
Хоть эта вечность будет мукой вечной?»

– Оник, но ты же не веришь в Бога!?
– Нет, не верю, но люблю… поэзию. Армения – страна поэтов. В начале нашего века турки уничтожили десятки тысяч армян. Они вешали, убивали, жгли и изгоняли армянское население. Но сколько тогда было поэтов! На каждый квадратный метр Армении – по одному поэту! Они не доживали и до тридцати лет. Их убивали, а они пели, пели и умирали, умирали, но пели… – говорил Оник и в его огромных глазах светилась гордость, что и он армянин…
Цитируя любимых поэтов, он смаковал вкусные строки, пьянея от них больше, чем от вина. И я читала ему стихи. Мы словно чокались ими, пили на брудершафт, хмелели от них.
– А вот еще, Оник, послушай:
«…Ребенок родился в положенный час
с положенным плачем
(может быть, чуточку более нежным, чем принято).
И все увидели сразу
(это нельзя было скрыть):
вместо глаз у него – две большие фиалки.
Какое смятение в лоне почтенной семьи!...
Папа-чиновник, ответственное лицо,
Был удручен больше всех...
...И только мать, немного оправившись,
не стала ни жаловаться, ни огорчаться.
Она взяла в руки младенца и тихо его укачала.
Поцеловала щечки,
погладила волосы.
И улыбнулась чиновнику:
«Не сердись. Все в порядке.
Это чудо-ребенок.
Он дивные вещи увидит.
Он будет пахнуть весной.
И потом это так приятно – иметь в доме живые цветы». *
Оник слушал, мечтательно склонив голову, перебирал пальцами черные четки бороды и покусывал свои сухие от поэтического запоя губы.
– Это стихотворение – про тебя, Оничек!
– Да? Спасибо. Я и в правду – чудо… в перьях, правда вместо глаз у меня не фиалки, а целые георгины. И папа мой никогда не был чиновником, но вот мама… мама… да…
Вдруг раздался трёхкратный рев пожарной сирены.
– Меня к телефону.
– Подожди, не уходи.
Оник взобрался на табуретку и, балансируя на цыпочках, вытянулся стрункой, пытаясь дотянуться до самой верхней книжной полки. Это ему удалось, и он осторожно, словно хрустальную вазу, достал книгу - альбом, аккуратно спустился и сел на кровать.
– Это Мартирос Сарьян, армянский художник. Смотри!
Он раскрыл альбом, словно Буратино – сказочную азбуку. Яркие репродукции портретов, пейзажей Сарьяна, его натюрморты со многочисленными букетами цветов замелькали, как калейдоскоп. Затем он закрыл книгу, прижал к груди, и, буквально отрывая от сердца, резким движением протянул ее мне.
– Бери, храни, любуйся! – сказал Оник. – В моей комнате слишком много чужих, и потом, мне тоже хочется поделиться с кем-то своей любовью к Армении.
Он словно убеждал самого себя, что просто отдаёт мне на хранение дорогую для него вещь. Как в сейфе, надежно и недоступно, на моей книжной полке будет храниться его любимая земля Армения с буйством цветов, с выплесками радости, с солнцем, принадлежащем ей одной, небом, горами, фруктами, цветами, всем тем, что составляет и раскрашивает внутреннюю суть его родины.
* (Анхела Фигера Аймерич «Мальчик с фиалками». Перевод В. Столбова).

5

Наша троица общежитской администрации работала на механическом заводе, но появлялась там только два раза в месяц для получения аванса и заработной платы. Не могли же мы питаться святым духом! Тем более, мне ежедневно приходилось заваривать и употреблять чёрный, зелёный и даже красный чай со своими друзьями.
Какую работу мог выполнять Оник, тонко чувствующий, дружелюбный и наивный человечек, который приехал в Ленинград покорять культурную столицу, но устроился на завод ради жилья и прописки? Не отгадаете ни за что! Его рабочим кабинетом стал уличный строительный вагончик, в котором находились стол, стул, кровать и два огромных холодильника, где хранилось молоко. Много молока. И если крокодил Гена работал в зоопарке крокодилом, то Оник работал первый час трудового времени раздатчиком молока за вредность и… самим собой остальные семь часов. Поэтому, сами понимаете, отдельный голубой вагончик с кроватью ему был просто необходим.
В тот день на территории завода цвела и благоухала сирень. Её ароматы переплетались с запахами солярки и мазута. Облака перемешивались с густым выхлопным дымом из заводской трубы. А гудящие звуки техники перемежевывались с птичьим пением.
Оник раздал молоко, болтая с теми, кому оно причиталось за вредность. Конечно, не за плохие качества характера или неуживчивое поведение в коллективе. Рабочим давали молоко за ущерб, нанесённый здоровью, за удушающие запахи вредного производства. Сам Оник ни чая, ни молока не употреблял. Поэтому достал из холодильника бутылку пива и выпил, рассматривая на стене плакат о вреде алкоголя. И, не снимая любимого пальто и шляпы, улегся на кровать досматривать утренние сны. Борода его торчала в потолок, подрагивая от усиленного сопения. Нос топорщился скальным выступом из бездны чернеющей шляпы, в которой прятались его глаза, всматриваясь в образы пивных сновидений.
– Да, работа – не бей лежачего! – скаламбурила я для себя, заглядывая в единственное оконце голубого вагончика. – Ты, спящий дон Кихот советского времени, даже не снял свое шляпное забрало. Так и дрыхнешь в нём! Какие подвиги ты совершаешь в своих снах? С какими ветряными мельницами сражаешься? Смешон ли, жалок ли ты в своем обличии? Я не знаю… Что ты видишь во сне? Чему улыбаешься? Может быть, влажные глаза Светочки, в зрачках которой отражаются маленькие смеющиеся Оники? Может быть, грустные родные глаза матери? В них искрится армянское апельсиновое солнце, рассыпаясь на блики. Отложив дела, мама медленно наблюдает, как пейзаж за кухонным окном с сиреневой горой вдалеке, с белесыми домами, с цветами невероятных оттенков вдруг сворачивается и непостижимым образом превращается в крылья пролетающей бабочки. Она кружит на кухне его детства и улетает прочь, вновь становясь картиной за окном.
Я часто вспоминаю Оника таким: спящим, улыбающимся, спокойным. Скоро огромная махина советской экономики, которая держалась на волоске единой партии, рухнет в одночасье. Механический завод окажется на грани банкротства и уволит, сократит все ненужные никчемные свои единицы. Зачем воспитывать взрослых и раздавать молоко? Люди сами способны покупать продукты и заниматься саморазвитием.
Сейчас я часто думаю о том, почему пьянство для советских граждан стало и отдушиной, и формой протеста. Во времена застоя каждый уважающий себя интеллигент обязан был пить: вино для услады души, водку назло системе, коньяк для понимания своей исключительности. Я представляю нашу страну после Великой Отечественной войны в образе солдата, который, познав смерть, голод и нищету, затянув потуже ремень, восстанавливал из руин города и села. Он победил в войне страшного врага и знал, что скоро заживет сытно и вольготно. Ещё немного – и дети его будут накормлены и счастливы. Он сделал для этого всё. Иногда он пил, чтобы заглушить боль и горе от пережитых ужасов. Иногда – чтобы снять усталость и порадовать душу. Он видел, что его дети растут, учатся, влюбляются. У них больше возможностей, больше радости. Им хотелось жить красиво, пить вино, танцевать, слушать легкую музыку. Экономика крепла, урожаи преумножались, виноградники зрели. Огромная страна шла прямиком в коммунизм. Время сытости и стабильности наступало. Каждому – по потребностям, от каждого – по способностям. Нет безработицы, нет тунеядцев. Есть Шура из бухгалтерии, которая делает что угодно, только не отчёты. Есть раздатчики молока и вечерние “воспиталки”. Есть уверенность в завтрашнем дне. И даже, если ты не реализовал свои способности, ты не пропадёшь! Огромная страна тебя не бросит!

6

Осень казалась беспросветной. Дождь поливал длинные хвосты очередей в магазины, где продавали хлеб, яйца, сахар и макароны по талонам. Ветер дул так яростно, что мусор, неожиданно заваливший город, чувствовал себя вольготно и кружил по воздуху вместо улетевших птиц. Этот ветер принёс свободу.
Возрождались православные храмы, но и секты росли, как грибы. По городу бродили, словно призраки, кришнаиты с ведами в руках и предлагали прохожим познать свою карму. На площадях выступали христианские сектантские проповедники. Помню, один из них распевал под звуки электрогитары джазовую молитву со словами «Господи, Иисусе, помоги мне и моей соседке Люсе!» На стадионе имени Кирова на Крестовском острове братья Иеговы установили огромный бассейн и по воскресеньям крестили в нем новоиспечённых иеговистов сотнями.
Газетные разоблачения сталинских репрессий соседствовали с достоверными отчётами об исследованиях сексуальных межполовых контактов американских космонавтов, проводимых на нашей орбитальной станции «Салют».
Телевизоры сияли от неугасающей красоты рабыни Изауры. Они взрывались от бесконечных интриг сериала “Санта-Барбара” и заряжались вместе с водой чудодейственными экстрасенсами Чумаком и Кашпировским. Молодежь познавала прелести разврата, а школьники - блаженный запах клея «Момент». К соседнему дому напротив общежития подползали коматозными улиточками подростки, бросали деньги с камешком внутри в открытое окно и ждали свою долгожданную дозу.
Скромный образ советского строителя коммунизма лопнул, как мыльный пузырь. Инженеров и технологов потеснили новые модные специальности – менеджеры, бухгалтеры, бандиты, сутенеры, посредники. Энергия шальных денег создавала новый принцип постсоветского бытия: нахапать и разбогатеть, перепродать и разбогатеть.

7
После сокращения Оник, как и все приличные безработные, захотел стать миллионером. Каждое утро он придумывал прибыльное дело, но к вечеру остывал к нему, осознавая тысячи преград, стоящих на пути к большим деньгам. Сначала он собирался открыть ресторан с зазывающим названием «У Оника».
– У Оника? На слух похоже на сложное женское имя или на науку типа экономики, но изучающую каких-то УО*. – веселилась я.
Он хотел привозить из Армении марочный коньяк и продавать его сразу на Московском вокзале, не отходя от кассы. Планировал раздобыть рясу священника и, вооружившись крестом, просить милостыню в отдаленном от механического завода районе нашего большего города. Мечтал стать писателем и рассказать людям о чем-то самом важном, но при этом набить карманы деньгами и получить в придачу толпу поклонниц. В конце концов, он, наконец, нашел свою денежную жилу.
Оник организовал маленький газетный бизнес. Он закупил оборудование в виде складных столиков со стульчиками и нанял в работники местных выпивох и бедных студентов. Брал в кредит успешный ассортимент бульварной прессы и в ус себе не дул. С утра – газеты, вечером – деньги. Купюры складывал в коробочку и прятал в шкаф под навесным замком, специально приобретенным у бывшей кастелянши. Ключ вешал себе на шею. И спокойно готовил ужин, приглашал гостей, пил вино, иногда общался со случайными женщинами и спал, не беспокоясь о том, что кто-нибудь украдёт ключ.
И я подрабатывала продажей газет. Во-первых, несложно было убедить себя, что мне не столько нужны деньги, сколько возможность заняться самовоспитанием. Наставлять проживающих я уже не могла. Во-вторых, я решила поубавить спесь надменной интеллектуалки и развить личный артистизм в образе газетчика начала двадцатого века. По телику часто показывали документальные хроники того времени. Я запомнила мальчишку, который бежал по площади, еле удерживая кучу газет в левой руке. Правой он сжимал последний выпуск и размахивал им, как знаменем революции, крича: «Ленин в Смольном! Покупайте свежий номер! Ленин и большевики!» Конечно, я не бегала и не кричала, но выручку приносила хорошую. Иногда Оник брал меня на оптовую газетную базу, отчасти для компании, отчасти для того, чтобы таскать тяжелые сумки с газетами. И, когда мне было совсем тяжко это делать, он подбадривал меня, называя нежно «Мой друг и оруженосец Санчо Панса».
*УО – умственно отсталый (шуточная аббревиатура советских школьников).

8

Не знаю, осознавал ли Оник смешную непохожесть на других, свое донкихотство. Наивный и открытый, он стал приманкой для разного рода происшествий и бед. Ему не хватало воли, усилий, стержня. Большой столичный город соответствовал его идеалам и разжигал культурный пыл, но вместе с тем затягивал на самое дно жизни.
Как-то вечером к Онику постучалась компания: дворовой гопник Тимоха, его подружка Муха и пара случайных собутыльников. Они не закрыли за собой дверь, и я стала невольным свидетелем происходящего. Оник читал.
– Наш профессор читает... – нараспев съехидничал Тимоха, грузный парень с толстыми губами и лысеющим затылком. – Выкинь ты эту макулатуру. Вот мой любимый 33 портвейн.
– Почему это я должен выкинуть книгу? – вскипел Оник. – Вот, Тимоха, тебе сколько лет?
– Двадцать два.
– А писателю, который написал эту пьесу, было бы уже сто двадцать два, если бы не помер. Это ведь Максим Горький. Хоть и жил давно, а все про нас с тобой знал и в книге этой описал жизнь нашу горькую.
– Читала я твоего Горького в школе. – вступила в диалог Муха. – Больно пафосный. «Буря мглою небо кроет..”
– Какую бурю? Какое небо? Это Пушкин Александр Сергеевич.
– Горький тоже про бурю писал и про пингвина. Я помню.
– «Буря, скоро грянет буря!»
– А, точно. – обрадовалась Муха. – А про пингвина как?
– «Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утёсах».
– Да, весь класс смеялся над этой строчкой. – вспомнила Муха.
Её неаккуратно накрашенные яркой лиловой помадой губы расплылись в улыбке. Несмотря на сухие неухоженные волосы и дряблую кожу под глазами, она оставалась симпатичной женщиной.
– Муха, цыц! – шикнул Тимоха. – И как же твой Горький описал мою жизнь?
– А вот садитесь. Эта его пьеса «На дне». Послушайте:
«Люди все живут... как щепки по реке плывут... Живут без чести, без совести...»
– Как щепки, говоришь? А я так скажу, они как мухи над навозом мечутся… – захихикал Тимоха, поглядывая на погрустневшую собутыльницу.
– На себя посмотри… На щепку ты не похож, тостоват. А вот за кучу под мухами в самый раз сойдёшь. – отпарировала Муха.
– Чего? – нахмурился Тимоха. – Я – человек отчаянный, бедовый. Могу и не сдержаться…
Один из товарищей Тимохи, светловолосый худощавый мужчина средних лет с усмешкой заговорил:
– А почему, Тимоха, ты отчаянный да пропащий? Да потому что твой «организм отравлен алкоголем...»
– Да, точно вы процитировали слова Актёра, – обрадовался Оник, глядя на светловолосого мужчину. «Организм совершенно отравлен алкоголем». Да вы и похожи на него, на Актёра этого.
– Я, может быть, и похож. Да другой.
– А помните, как Лука убеждал Актёра, что он не совсем пропащий? – заторопился Оник, – про лечебницу ему рассказывал, лечиться уговаривал от пьянства...
– А кто это такой – Лука? – заинтересовалась Муха.
– Да так, святоша один,– разъяснил новоявленный Актёр, – помогал униженным и больным. – Только ты, Оник, хоть и хочешь походить на него, да нутро у тебя другое. Силёнок то душевных маловато. Да и странный ты какой-то…
– А Лука говорил, – прошептал Оник, опустив голову, – «Все мы на земле странники... что и Земля-то наша в небе странница».
– Не знаю насчёт всей Земли, но страна наша – сейчас точно странница! Куда идёт? Куда летит? В пропасть ли? Или душу свою искать? Один чёрт лысый знает... – светловолосый мужчина замолчал, и в комнате повисла неловкая пауза.
И вдруг Тимоха подскочил и громко возмутился:
– Да ну вас с вашими душами! Пришёл портвейна выпить сладенького – а вы меня тут горьким поите. Надоело! В стране бардак, и в голове моей бардак. Везде бардак. А и пусть! Зато весело!
Он быстро откупорил бутылку и залпом выпил треть из горла. Вытер пухлые губы и подошел к окну. Взялся за штору двумя руками, да и рванул изо всех сил вниз. Карниз рухнул, штора безвольно растеклась по полу.
– Ты чего? Сдурел? – закричала Муха. – Тебя здесь принимают, а ты пакостничаешь?
– Да ладно тебе.
– Разволновался? Садись, сынок, успокойся. Сейчас выпьем. Оник, давай ещё стаканы! – светловолосый достал из сумки большую бутылку спирта «Рояль», открыл её и поставил на стол. Посмотрел на книжную полку и взял первую попавшуюся брошюру.
– О, вот эта подойдёт! Ленин о государстве. Библиотечная… – Он открыл книжку и прочитал: «Было время, когда государства не было. Оно появляется там и тогда, где и когда…»
В этот момент Оник поставил стаканы на стол, а светловолосый, наливая спирт, начал с ухмылкой импровизировать:
– Государство появляется там и тогда, где и когда… появляется водка… – Прозрачная жидкость полилась, булькая и урча. – Не «где и когда» нужно было писать Ленину. А постольку поскольку. По сколько наливать? По столько. Ваше здоровье...
– Между первой и второй перерывчик небольшой. Где там начинается государство?
– А начинается оно там и тогда… где и когда… По сколько наливать?
– А вот по столько!!! И ещё раз по столько…
– И вот там и тогда, где наливают постольку, поскольку хочешь, там и начинается наше государство!

9
Прошло несколько месяцев. Войдя к Онику в комнату, Светочка осмотрела стены, присвистнула от удивления и, наконец-то, выдала:
– Эта комната называется «Накакано»?!
Неважно, что в ней был холостятский бардак. На полу валялся мусор, и на замызганном столике лежали остатки пищи и выпивки. Не они притягивали взгляд. Птичий помет, стекший и засохший светлыми штукатурными ручейками на синих обоях, заставил Светочку так высказаться.
– Отличное гнездышко для высиживания яиц. Называется «Накакано», – углубила свою мысль моя подруга.
Оник, разбуженный нашим вторжением, улыбнулся нежданным гостям, спрыгнул с кровати и мило зачирикал:
– Да, да, мой скворечник всегда открыт для таких милых пташек, как вы!
Он быстро смахнул остатки пищи в помойное ведро и побежал на кухню ставить чайник. Вернулся помытым и причесанным, с заваренным чаем и парой бутербродов. Услужливо улыбаясь и вытягивая трубочкой губы, он поведал нам историю своего домашнего зоопарка:
– Ромочка скучал. Он ведь часто оставался дома один. Сначала я подарил ему пернатую подругу, но она клевала его, не подпускала к себе. Потом купил черепаху у метро. И она снесла в моем шкафу одиннадцать яиц. Одно я съел. – Оник поморщился. – И скажу, что перепелиные лучше. И представляете, через время вылупились две черепашки. Я отдал их соседским детишкам. И потом, знаете, у меня это стало, как хобби. Ромочка очень любопытный и всегда интересно реагировал на новых друзей, на хомячков и белых крыс. Однажды приятель принес маленького кролика, но в моем курятнике так жарко, что кролик быстро помер.
И вот примерно месяц назад я был навеселе и почти ничего не помнил. Но друзья рассказывают, что я пожалел бабушку, которая не могла избавиться от филина… А, может быть, и филина со сломанным крылом. Короче, я его купил за десятку. Летает неважно. В зоопарк его не взяли. Поэтому живёт у меня: днем за шкафом, а ночью кружит над потолком, садится на карниз и всё высматривает кого-то. Однажды я познакомился с выпивохой и пригласил его в гости. Мы хорошо поддали и заснули. Вдруг этот парень стал истошно кричать: «Белая горячка! Белая горячка!» Я проснулся, стал его успокаивать. А он не унимается: «Допился, уже совы мерещатся, кружат над головой». Он мне так и не поверил, что видел не настоящую белую горячку, а моего филина. Убежал домой. Приятели говорят, уже две недели не пьёт!»
Мы хохотали взахлёб. Светочка даже подвывала. Смеялся и Оник, но как-то отстранённо, с грустинкой во взгляде. Ведь он был начитанным человеком. Мне кажется, именно культурный багаж подсознательно подсказал ему купить филина в друзья Ромочке. Ведь знал же Оник историю маленького принца, который полюбил розу, но все-таки попросил нарисовать барашка, готового эту розу съесть. Знал, но купил хищную птицу. Конечно, добрый дяденька нарисовал барашку намордник, а Ромочка жил в клетке. И никакой филин не мог забраться в неё. Но однажды Оник уехал на пару дней в деревню к друзьям. А подслеповатая соседка, присматривающая за его зоопарком, почему-то решила, что попугай в клетке, и закрыла ее на щеколду. Онику часто снилось потом, как Ромочка пытался забраться в свой безопасный домик, как спешил клювиком приподнять тяжелейшую задвижку. Ничего не осталось от Ромочки, кроме нескольких перьев и пары запёкшихся капелек крови. Оник отнёс филина в парк, в тот самый, где когда-то нашёл себе друга. Раздал детям всех хомячков и бурундуков, и больше никого никогда не заводил.

10

Пришла сырая и снежная зима. Коммунальные службы работали плохо. Дворы утопали в снежно-солёной каше. Сосульки падали людям на головы. Но виноватых не находили. В переходе метро поставили большой газетный киоск, не терпящий никакой конкуренции. И работники Оника торговали газетами на свежем слякотном воздухе. По доброте душевной он иногда подменял их на рабочем месте, чтобы те могли обогреться в тёплом подъезде ближайшего дома.
В любимом пальто и в шляпе, в дутых сапогах на босу ногу стоял он в тот день у столика и держал раскрытый большой чёрный зонтик над газетами, оберегая их от чрезмерного увлажнения. Народу проходило мало. Подошла статная женщина с красивой девочкой лет пяти. Оник с умилением посмотрел на ребёнка. Красное пальтишко со страниц модного журнала и элегантная сумочка делали ее похожей на маленькую леди. Из-под меховой шапки выглядывали рыжие кудряшки. Губки казались сочными, словно накрашенными. А глазки блестели, удивленно смотря на мир.
– Что вам, мадмуазель? – пропел Оник, обращаясь к девочке.
Женщина недоверчиво посмотрела на бородатого кавказца, купила программку и поспешила к своему автомобилю, крепко держа дочку за руку. Девочка, оглядываясь, улыбалась Онику. И он сиял, как металлическая крыша на морозном солнце.
Вдруг он услышал резкий звук тормозов. Чёрная импортная машина с тонированными окнами остановилась как вкопанная. Оттуда выскочили два бугая. Тот, что пониже, держал в руках автомат. Он направил ствол на ребёнка, снял с предохранителя, энергично отвел затворную раму назад до отказа и быстро отпустил её. Затем произошло что-то странное. Оник услышал треск короткой автоматной очереди и слова бандита, обращенные к женщине: «Это тебе за неуплату долга!» Затем еще: «Эй, ты, придурок с зонтиком. Вякнешь что-нибудь мусорам, пожалеешь!» И только в тот момент он понял, что всё время пристально смотрел на красное большое пятно, пылающее на грязном снегу. Смотрел, не понимая, на что смотрит, не распознавая деталей и даже не моргая широко раскрытыми и без того большими глазами. Смотрел неподвижно, боясь пошевелиться, повернуть голову, даже вздохнуть. Смотрел в ужасе, не в состоянии перевести взгляд на мать.
Оник ходил через день в отделение милиции, давал показания, вспоминал особые приметы преступников, возвращался домой усталым и пил.
– Эти бандиты, они, что, из камня? Они ведь учились в советской школе, были пионерами, помогали пенсионерам. Откуда они взялись? Из нашего счастливого детства?! Из нашего «Простоквашино» и «Ну, погоди»?! Ну, ладно, пить, дебоширить, драться. Но вот так… из автомата малышку… Они ведь, наверняка, песню в школе разучивали: «Стоит под горою Алёша, в Болгарии русский солдат…» И цветы наверняка возлагали к памятнику советскому солдату с ребёнком на руках… Нет, не Союз рухнул, а что-то совсем другое, внутреннее, сдерживающее… Свободная Россия! Вот она какая, свобода то бывает!..
Я молчала. Смотрела на друга, но видела того Оника, который вернулся домой без зонтика и газет, того Оника, который сидел на кухне с дрожащими руками и стучал зубами. Он пытался пить, но не мог, запинаясь, говорил и на полуслове замолкал. Хмурился, а потом опять бормотал бессвязно и суетливо.

11
Беда не приходит одна. Черная полоса тяжелым грузом ложилась на наши плечи. Буквально через пару недель я столкнулась с Оником на лестнице.
– А ты куда идешь?
– В магазин.
– А ты?
– Я на первый этаж к Колесниковым. – ответил он. – Ты Олю знаешь?
– Наслышана. Тоже мне мамаша. Трое детей. Мужа выгнала. Связалась с наркоманами. На кого теперь она похожа? Взгляд безумный. Волосы, как пакля. Наглядный экспонат в агитации по борьбе с наркотиками, – стала возмущаться я, спускаясь по лестнице.
– Её старший Сёмка работает у меня на газетах. Хороший парень. Не пьёт, , – говорил Оник. – Вчера потушил пожар дома. Заснула она с сигаретой в руке. Штора загорелась, постель. Так он ей волосы одеялом тушил. Сейчас зайду к нему, зарплату отдам. Подождёшь меня? Я быстро... А потом с тобой в магазин.
Колесниковы занимали две комнаты на первом этаже. Оник зашёл к Сёмке, забрал непроданные газеты и заплатил ему на пять тысяч больше. Неожиданно тихо вошла Оля. Обесцвеченные нерасчёсанные волосы с сожжёнными концами торчали во все стороны. Глаза были опухшими, злыми. При виде денег в руках сына закричала и попыталась забрать их. Но Сёмка, на бегу запихивая деньги в карман, прорвался в коридор. Мать схватила нож, лежащий на столе, и бросилась за сыном. Оник хотел остановить обезумевшую женщину, но та лягнула его ногой чуть ниже живота и метнулась к Сёмке. Сбила сына с ног, и они покатились по полу.
Пожилая вахтёрша дрожащими пальцами набирала ноль-два. Я бежала и стучала во все двери, зовя на помощь соседей. Два десятка метров показались мне очень длинными. Словно я смотрела на происходящее в бинокль, но с другой стороны, в стёкла, не увеличивающие, а уменьшающие и удлиняющие окружающий мир. Оник медленно поднимался, пытаясь прийти в себя от нанесённого удара, и, покачиваясь, приближался к ним. Парень сумел побороть мать. Он крепко прижимал её локти к полу, отклоняясь от ножа, который та судорожно сжимала в правой руке. Оба дрожали, особенно Сёмка. Слёзы капали из его глаз на нож, на её грудь, плечи и лицо. Он крепко держал Олю, но плакал и жалобно повторял: «Мама… мама… мама…»
Само время остановилось и замерло, слушая и созерцая происходящее. Оно проглотило ком в своем необъятном горле и засуетилось, заспешило куда-то, чтобы отвлечь себя и нас от этого безумия. Оник бросился к Оле, быстро сжал её руку и заставил выронить нож. Подбегали соседи. Вахтёрша открывала дверь милиции, которая приехала на удивление быстро. Группа захвата, в масках, с автоматами. Скрутили Олю и быстро повели к выходу. Она кричала, что здесь прописана и проживает, сын сам на неё напал, она всего лишь защищалась. Соседи сбились в кучку, обсуждая происходящее. А Оник… Время опять замедлило свой ход… Оник сидел на полу, облокотившись о стену, обнимал Сёмку, плачущего навзрыд, гладил по голове и шептал растеряно: «Ты…ты… на неё не обижайся… Она ведь мать… Мать – это святое… святое, сынок…»

12

Время вытесняло все мелкое и незначительное. Складные столики стали не актуальны. Большой газетный бизнес выдавил Оника из переходов, из улицы, отовсюду. Сначала он пытался искать работу, простую, уже не мечтая о деньгах. Подрабатывал грузчиком. Друзья пристраивали его в частные конторки. Но неспособность организовать себя на что-то длительное и кропотливое, возрастающая потребность в алкоголе вновь возвращали Оника в каморку к приятелям собутыльникам.
Прошло несколько лет. Друзья и знакомые стали сторониться Оника. Некоторые, встречая его на улице, отворачивались и делали вид, будто не знают его. Кто-то подавал ему мелочь, кто-то еду, но все понимали, что долго он не протянет. Как-то я столкнулась с Оником на общей кухне. Он, конечно, попросил денег и сказал, что зайдёт в гости. Через десять минут, сбегав в аптеку за настойкой боярышника, тихо вошел в мою комнату.
– К себе я не пойду, не хочу делиться…
Трясущимися руками он попытался налить настойку в рюмку, но не смог. Выпил из бутылочки. Подождал, пока пройдет спазм лицевых мышц и закончится дрожь в руках, и заговорил скорее для себя, чем для кого-то:
– Ты думаешь, я хочу пить?.. Нет, мне нужно унять, только унять эту боль. Боль вовсе не душевную, а физическую. Это не я пью водку. Она пьет меня. Выпивает до дна залпом. А иногда понемножку, смакует. Я бесцветная мутная тридцатисемиградусная жидкость, заключенная в телесную бутылку. И что-то страшное, непонятное сосёт меня, пытается мною унять свою неведомую дрожь… И это очень страшно… А вчера я ходил с ребятами на помойку. Они спокойно в ней ковыряются, что-то выискивают… Как далеко Армения! Раньше, когда ещё Ромочка был жив, моя Армения мне снилась каждую ночь. Я тогда ещё писал рассказы. Помнишь мои рассказы? Я ведь отдал их тебе вместе с Сарьяном. Они ведь там и лежали, в его альбоме. Напечатай мои рассказы. Ты их читала? Ты помнишь мои рассказы?.. Как я могу поехать в Армению?! Как могу показаться матери?! И даже если она в мире ином, я и на могилу к ней не достоин прийти…
Оник говорил, а я вспоминала, где же его рассказы. Я, конечно, их читала, но совсем не помнила, о чём они. Он ушел, и я уехала в отпуск, так и не отыскав альбом Сарьяна.
Прошли годы. Я давно живу не в общежитии, а в собственном доме и воспитываю собственных детей. Решив написать эту повесть, я вспомнила Оника от волос до мигающих кроссовок, его слова, друзей, птиц… Но никак не могу вспомнить, о чём он писал рассказы. Я перевернула весь чердак. Нашла все книги, которые он мне дарил, нашла его любимого Сарьяна. Но рассказов, написанных круглым мелким детским почерком, там не оказалось. Я перебрала все старые бумаги. Я ведь теперь бухгалтер, а бухгалтеры ничего не выкидывают. Нашла пожелтевшие листы в клеточку с любимыми стихами. На одном из них была цитата из стихотворения моего приятеля Вадима Тартаковского:
«…Эх, вы, мои непьющие друзья!
Как голуби, вы ждёте ломтик булки,
Чтоб, поклевав, загадить переулки,
И ворковать о смысле бытия».
Я рассматривала свои рисунки, читала стихи и прозаические рассуждения о жизни, о вдохновении, о людях: «В такие моменты, когда человек смущается, у него краснеет душа…» Стояла поздняя осень. Листья облетели, и только красные гроздья калины напоминали об лете. Чердак успел промёрзнуть. Я сидела в тёплом свитере, озябшими руками перебирала старые вещи и вспоминала прошлое, пока из какой-то пыльной щели не вылетела бабочка, сонно размахивая яркими цветами крыльев...

13
Та наша встреча оказалась последней. Нищий и безнадежно больной Оник по-прежнему кормил птиц. Если подавали сто рублей, он покупал выпивку на девяносто и семечек на десять. Пытался ими закусывать, но большую часть отдавал воробьям. И не было в этом ничего из того, что испытывает большой человек, жалобно смотрящий на мерзнущих маленьких пташек. Не любовь к пернатым заставляла Оника им помогать. Он находился с ними на одном уровне, на одной ступени. Он подавал им так, как делился с собутыльниками алкоголем и остатками пищи. Оник сам был птахой, воробышком, сидящим на помойке и разгребающим лапками всякий хлам. Безразлично и безучастно выковыривал он большим армянским клювом частички пищи, быть может, чуть-чуть более брезгливей вглядываясь в заунывные остатки ежедневного человеческого быта.
Он и умер, как птица. Замерз, пролежав всю ночь у дверей общежития. Сонные соседи обнаружили его утром, испытывая жалость больших людей к замерзшей птичке, но думали о том, как бы поскорее выбросить трупик. Оник отмучился, считали они. Общежитская комната освободилась. Да и алкаши не будут шастать туда-сюда.
Что же ты увидел, Оник, в тот миг, когда твой вялый пульс отсчитывал последние удары, а перед глазами проносились последние зрительные образы ускользающего мира? Кто укрывал тебя чёрным крылом, как погребальным покрывалом? Не тот ли филин, которого ты приютил в своей душе? Он разорвал тебя в клочья, сожрал кровавую плоть твоего огромного сердца и распухшей печени. Остались лишь тягучие капли крови, твоей армянской крови и несколько легчайших, почти невесомых перышек твоей сути, твоей улыбки, твоей всклокоченной бороды…
Эх, Оник, как же я могла потерять твои рассказы?
0

#3 Пользователь офлайн   GREEN Иконка

  • Главный администратор
  • PipPipPip
  • Группа: Главные администраторы
  • Сообщений: 18 238
  • Регистрация: 02 августа 07

Отправлено 27 ноября 2023 - 20:38

2

Долгий путь

Солнце нещадно пекло. Я с трудом разлепила потрескавшиеся губы.
Кожу на тыльной поверхности рук и голенях неимоверно жгло. Я
открыла глаза и попыталась сфокусировать взгляд.
Передо мной простирались волны чистого светлого песка. За спиной
поблескивало на солнце синее море, с набегавшими на берег
пенистыми по краям волнами.
Сквозь нечеткое сознание с трудом пробивались мутные видения,
как меня смыло волной с палубы плывущего по океану судна, и я
оказалась в холодной черной пучине, поглотившей меня с головой.
Соленый привкус во рту отчетливо указывал на то, что накануне я
наглоталась морской воды.
При попытке встать, от слабости закружилась голова, перед глазами
поплыли круги и потемнело. Постояв, немного согнувшись, я
двинулась к кустам чахлой растительности, видневшимся недалеко.
Обнаженную кожу ступней с каждым шагом обжигала новая порция
раскаленного песка.
Я сорвала большой лист какого-то растения и попыталась им
прикрыться от солнца, после чего опустилась на пожухлую траву.
— Ты очнулась? — раздавшийся позади голос, застал меня врасплох
и заставил вздрогнуть.
Я повернула голову и увидела юношу лет восемнадцати. Вся его
тонкая фигура, светлые глаза с длинными ресницами, темные
вьющиеся волосы и бледность кожи навожили на мысли о его
утонченности и аристократизме.
— Ты кто? — спросила я, напряженно смотря на него. То, что он
заговорил со мной, заставило быстро взять себя в руки --
посторонний молодой человек на уединенном берегу.
— Я Сони. А ты? – ответил он и улыбнулся. .
— Айлин. Что это за место? – продолжала спрашивать я.
— Остров Сумба.
— Давно ты здесь? — похоже, что он видел меня, пока я не пришла
в себя.
— Достаточно давно, чтобы вытащить тебя из воды.
— Это сделал ты? — удивилась я.
— Да. — он чуть опустил ресницы, — я должен сказать тебе одну
очень важную вещь. Ты не совсем человек, — продолжил Сони,
отводя взгляд.
— То есть? — мои глаза округлились, а рот приоткрылся, против
воли., -- с чего это?
— Ну не то, чтобы совсем, но наполовину точно, — добавил он.
— Ну спасибо. Я польщена таким отзывом о себе. — с едва
заметной ноткой сарказма в голосе сказала я, — и кто же я по
твоему?
— Полувампир. Я не хотел этого делать, но выбора не было. Мне
пришлось, — ответил Сони.
— Что тебе пришлось? — я сурово взглянула на него искоса.
— Укусить тебя, — тихо произнес он.
— Что сделать? — от шока я вытаращила на него глаза. Псих,
наверно. Я немного отодвинулась, хотя, вряд ли это как-то могло
помочь.
— Ты практически утонула и умирала. Я вытащил тебя из моря и
укусил. Ты три дня была в отключке.
-- Значит, вампиры все-таки существуют, -- пробормотала я себе под
нос. Но стоит ли верить первому встречному незнакомцу, хоть он и
утверждает, что спас тебя?
Я чуть не задохнулась, только и смогла вымолвить:
— Зачем?
— Эм… ну... я видел тебя на судне, наблюдал, правда, не слишком
долго, пока не начался шторм. Ты мне понравилась, и я не хотел,
чтобы ты погибла. Раз уж так случилось, не сердись на меня.
— Ого. Вампир извиняется? — усмехнулась я.
— Полувампир, -- ответил он.
— Это еще кто? Вампиры хоть в сказках живут, а эти откуда
взялись?
— Вампиры живут не только в сказках. А полувампиры от них и
произошли после их укусов человека. Вампиры пытались все
выяснить, какими люди становятся после их укусов. Что-то,
конечно, знают, но не все. У нас есть свой Кодекс чести, по
которому мы не рассказываем о себе не таким как мы.
— Ты смотри, какие особенные цацы, — протянула я.
— Ты что-нибудь знаешь о школе Брахма? — спросил Сони.
— Зачем ты спрашиваешь, если знаешь ответ? Откуда я могу знать о
какой-то школе Брахма?
— Я учился в ней, она на этом острове, – продолжил он.
— Ты? Ты, вроде, не похож на индуса, – удивилась я, -- название
похоже индийское.
— В том все и дело. В этой школе учатся дети, которых крадут из
разных мест. И это совсем не обязательно Индия. Из учеников
делают разных психологических и эмоциональных рабов для других
людей. Учителями в школе служат вампиры. Они сами и основали
эту школу, вот они индусы.
— А как же ты там учился? Ты ведь был учеником, а не учителем, то
есть ты должен быть человеком.
Айлин, ты не знаешь, что там творится. Никто не знает этого за
пределами школы, а вампиром я стал после побега.
— Тебя обратил кто-то из учителей?
— Да. Я взбунтовался. Моему примеру последовали другие ученики.
Но наше мятежное бунтарство подавили. Что мы могли
противопоставить против вампиров? Мне пришлось бежать. Но во
время побега меня укусил один из учителей. Не знаю, почему он
просто не убил меня, хотя мог. Наверно хотел так отомстить мне,
обрекая на одигочество. Я уже много десятков лет живу один. Жил в
разных местах, недавно вернулся сюда. А тут ты тонешь во время
шторма.
— Я... — сказала и, помолчав, добавила, — нашел крайнюю.
— Ты умирала. Поэтому...так случилось.
— И как мне теперь жить? – вздохнула я.
— Также, как и я живу, – пожал плечами Сони.
— Да не хочу я пить кровь, как это делают вампиры.
— Это нужно делать не так часто, нам вполне подходит обычная
человеческая еда. Да и есть другие способыпить кровь, помимо
укусов.. Не древние времена.
— А похоже на них. Детей крадут, растят какими-то рабами-
исполнителями. Ужас просто.
Я сидела и обдумывала ситуацию, в которой оказалась.
— Слушай, Сони, а в тени нельзя было расположиться?
— Айлин, где здесь ты видишь тень? Нести тебя дальше я не
рискнул, ты почти не дышала.
Я посмотрела на него с немым изумлением.
Он вытащил из кармана пакет и протянул мне:
— Пей.
Про вампиров я конечно читала, но так, чтобы стать им даже
наполовину в страшном сне не могло присниться. Я об этом раньше
не задумывалась, ну сказки и сказки.
Я сморщилась и отрицательно помотала головой. Он не стал
настаивать, а просто сказал:
— Ты теперь наполовину вампир. Чтобы не высохнуть, ты должна
пить это иногда. Но после обращения при пробуждении это
обязательно, — Сони не стал произносить слово «кровь», видимо,
чтобы еще больше не шокировать меня.
Мне как-то резко стало плохо. Я и так сидела на траве, теперь же я в
изнеможении почти без сил легла, прикрыв глаза, слабость охватила
со всех сторон своими скользкими щупальцами.

Моя кисть почувствовала прохладное прикосновение, и в раскрытой
ладони оказался пакет с кровью. Из него услужливо торчала
трубочка, чтобы удобнее было пить. Я убрала руку.
— Скажи, Сони, полувампиром быть так же плохо, как и вампиром?
— А почему ты думаешь, что вампиром плохо быть?
— Ну кровь пить очень-очень плохо, да и в дом они войти не могут
без приглашения, спят где попало, в гробницах, а то и в могилах,
наверно. Ну сильные они, хотя это неплохо, — я усиленно
вспоминала, что еще я знаю о вампирах. Пожалуй, это все. Негусто.
— Пей, нам надо уходить от солнца. Это быстро иссушает,
потребуется пить больше крови.
Я поморщилась, но все же взяла предложенное.
— Теперь, когда ты приходишь в себя, мы пожалуй, можем уйти с
берега. Здесь слишком ярко.
— А почему ты вообще можешь находиться на солнце?
— Потому же, что и ты. Я тоже наполовину вампир. Если тебя
укусили ты становишься вампиром только наполовину. Те, кто
полностью вампиры, то есть рожденные вампирами, не переносят
солнце и питаются только кровью. Мы же можем есть и нормальную
человеческую еду, кровь требуется лишь иногда, но и живем мы не
вечно, а только очень-очень долго. И да, мы стареем. В сотни раз
медленнее, чем люди, но это есть.
— Ну хоть что-то человеческое осталось, — вздохнула я.
Он снова пододвинул пакет с кровью.
-- Пей. Станет легче.
Слабость была очень сильной. Я с трудом сделала глоток. Стало
немного легче.Мы еще немного посидели.
— Пойдем, по дороге допьешь, -- стал подниматься Сони.
***
По правде сказать, я не имела четкого представления о своем
будущем. Еще совсем недавно я находилась на судне,
направлявшемся к берегам Австралии. Достичь новые колонии было
ближайшей целью. А вот что меня ждет в этих колониях, я точно
сказать не могла. Да и не точно, тоже, поскольку я отправилась туда
вместе с супругом, изъявившим желание нажить состояние на
недавно открытых приисках золота.
Мне пришлось выйти замуж, поскольку к моменту, когда я должна
была покинуть приют, мне исполнялось шестнадцать. Джордж
подыскивал себе жену, чтобы прибыть в колонии респектабельным
семейным господином, тогда ему дали бы надел земли, и он смог
стать землевладельцем в новой колонии.
Владелец приютом получал кругленькую сумму, если его
воспитанница покидая приют, вступала в брак. Джентльменам
нравились скромницы из приюта, обученные всему, что необходимо
знать замужней даме. Джордж влез в долги, чтобы заплатить
владельцу приюта. Главный в приюте, мистер Пинкс наобещал мне
золотые горы в прямом смысле, и я, согласилась выйти за Джорджа,
о чем вскоре пожалела. Мой супруг оказался человеком без особых
средств, с большим долгом, и мне пришлось отправиться с ним за
океан. Он обещал расплатиться с кредитором, как только заработает
денег на новом месте.
Во время шторма произошло то, о чем рассказал мне мой новый
знакомый.
Что имел в виду Сони, когда говорил: »Не в древние времена
живем". У меня что, позднее зажигание сработало, и я только сейчас
поняла, что вообще не могу точно сказать, откуда появилась здесь?
Еще минуту назад я считала себя замужней дамой из
восемнадцатого века. Сейчас же я в этом сомневаюсь. Не
привидилось ли это мне после укуса?
***
Все как-то закрутилось. Сони стал излагать мне свой план, и я
упустила тот момент, когда его проблема стала важнее моей.
Мы расположились в пещере. Снаружи это была просто
неприметная пещера. Внутри же вполне удобное помещение, где
можно было жить какое-то время. Из мебели там стояли деревянные
стол и два табурета, деревянное кресло-качалка, шкаф с глиняной
посудой и печь для готовки еды. Низкая деревянная кровать
располагалась за легкой перегородкой, сплетенной из веток.
Спустя пару дней Сони предложил проникнуть в школу, чтобы
узнать ситуацию. Ладно, я помогу ему, а потом выясню то, что
волнует меня, как мне дальше жить и что делать.

Под яркими солнечными лучами, когда истинные вампиры не могли
нам помешать, мы с Сони преодолели стену ограды.
За высокой каменной стеной оказалась тропинка. Трава на ней была
вытоптана, значит, тропинкой пользовались. Мы направились к
белевшему вдали глинобитному домику. В этих домиках, а их
оказалось несколько, жили ученики школы. Занимались они в
большом здании в центре усадьбы.
— Что за школа странная. Такая огромная территория и такие
маленькие домики, — прошептала я.
— Так легче следить за учениками, — ответил мой друг. Друг? Ну,
раз я ввязалась в эту авантюру, то, наверно, да.
Сони хотел освободить учеников, и дать тем, кто захочет,
возможность покинуть школу.
Он открыл двери в домиках, собрал учеников в крайнем из них, и мы
уже готовы были выступить, как все дело осложнилось.
Один из учителей, почувствовал неладное и поднял тревогу. Мы
убегали так быстро, как только могли, однако, ученики были всего
лишь людьми, а я еще толком не могла управлять своими новыми
способностями. Поэтому покинуть территорию злополучной школы,
где из учеников всеми возможными ограничениями во всем, от еды
и одежды до сна и отдыха, делали нечувствительных ни к чему
исполнителей чужой воли, удалось уже после того, как нас
заметили. Выйти на солнечный свет вампиры не могли, опасаясь
сгореть, но теперь они знали, кто лишил их учеников.
Мы преодолели стену и отправились в пещеру. Сони оставался
снаружи, пока последний из учеников не скрылся в ней. Защитные
надписи у входа не позволят вампирам проникнуть в пещеру ночью.
Сони давно интересовался темой, как можно победить вампира
обладая его силой не в полной мере, но и будучи не хрупким
человеком. Для того, чтобы добыть эти знания, он побывал в Индии
и все таки нашел их в одной из очень старых книг у одинокого
древнего старца-отшельника. Тот жил на берегу Ганга.
Когда-то давно на вампиров было наложено заклятие после того, как
однажды ими была уничтожена большая деревня. Некоторые
поговаривали об инфекционной природе вампиров, якобы они
произошли от больных чахоткой.
Во время эпидемии, случившейся в одной деревне на территории
Ганга люди почти вымерли. Страдающие чахоткой медленно
умирали. Они становились слабыми, бледными, с кровью на губах.
В одной семье умерли все дочери одна за другой. Когда вскрыли
могилы под давлением жителейзаподозривших неладное, у всех
умерших были сильные признаки разложения. Но одна из сестер ,
умершая первой, была менее подвержена разложению и в сердце ее
была свежая кровь.
Похоронена она была зимой и какое то время лежала не под землей,
а в кладбищенском склепе, предана земле была уже с наступлением
тепла. По мнению жителей она успела сделать вампирами
нескольких человек. И от тех, кто был обращен именно ей, пошли
настоящие вампиры, способные размножаться.
Впоследствии те, кто становились полувампирами после укуса
вампира, имели энергетический отпечаток от человеческой своей
половины. Вампиры же были полностью этого лишены. Несмотря на
большое количество своих преимуществ перед полувампирами, это
оказалось главным козырем полувампиров. Им не требовалось
приглашение в дом, как вампирам. Они не обладали такой силой,
как вампиры, но могли питаться обычной человеческой едой,
употребляя пищу вампиров -- кровь лишь изредка. И это очень
облегчало им жизнь, позволяло не привлекать к себе излишнее
внимание и быстрее смириться со своей новой ипостасью. Знаки,
призванные отвернуть вампиров и обезопасить людей от монстров,
не действовали на полувампиров. То есть, хоть полувампиры и
уступали чистокровным вампирам от рождения в силе, быстроте,
выносливости, но имели свои преимущества от оставшейся у них
половины человека.
Начертанные знаки от вампиров. Они действуют на энергетический
отпечаток, а у вампиров отпечаток не такой, как у людей. У
полувампира отпечаток остается наполовину от человеческой его
сущности.

***
«Вот мне все это зачем? Я альтруист, что ли?» -- грустно
размышляла я.
— Сони, может, ты вернешь меня на корабль?
— Как думаешь, за кого тебя примут? -- спросил удивленный Сони.
— За кого? -- уставилась я на него.
— За привидение или еще кого похуже и отправят обратно в море.
Матросы очень верят, что женщина на корабле к беде. А уж
утонувшая и воскресшая женщина... — Сони не стал договаривать,
что имел в виду, но было и так понятно, что ничего хорошего.
— Ты серьезно? Я все же не хочу быть вампиром, хоть и
наполовину. Я хочу просто жить, растить детей, состариться
наконец с любимым человеком.
— Ты уже стала полувампиром, – ответил он, -- даже если бы я мог,
то не сделал бы этого, но я и не могу. Я не всесилен.И ты
нравишься мне, Айлин. Мы можем вместе состариться, -- улыбнулся
он, -- правда небыстро!
Ясно. Сони мне не поможет.
— Теперь у тебя есть помощники и без меня, – продолжала я его
убеждать.
— Они люди, – просто сказал он, — в твоем случае выбора не было.
Возможно, ты захочешь мне помочь?

***
Я сидела в сторонке от всех в своих размышлениях.
— Атиус один из спасенных учеников пропал, -- сообщил Сони, —
срочно идем искать его, — распорядился он.
Недалеко от берега раскинулся невысокий лес. Деревья обступали
нас. Мы уже выбились из сил, хотя для вампира это странно, но я же
только наполовину вампир. Мне можно.
Пропавший мальчик сидел ко мне спиной и рассматривал что-то на
земле.
— Почему ты не отзывался, Атиус? — спросила я. Я звала его не
слишком громко. Мы все старались не очень шуметь, чтобы лишний
раз не провоцировать вампиров из школы. Ночью никто из нас не
выходил из пещеры, куда не могли проникнуть вампиры. Хотя
поначалу они пытались. .
Атиус сидел какое-то время молча, после чего задумчиво заговорил.
— А ты знаешь, кто ты?
— О чем ты? — удивилась я, -- конечно знаю.
— Ты знаешь, что раньше была другой? — спрашивал он, не отвечая
на мой вопрос.
— С чего ты взял?-- я легонько прикоснулась к его руке.
— Нас учили в школе, если сосредоточиться и долго смотреть на
рисунок, который я нарисовал на земле, можно многое узнать. Я
слышал твой голос, когда ты звала меня, и увидел, что ты пришла
из-за моря, там есть горы и леса.
Перед Атиусом на земле был начертан какой-то непонятный
рисунок. .
— Точно. В моей стране много лесов, есть горы и море.
— Нет. Это сейчас ты пришла оттуда. А еще раньше ты жила в
другом месте.
— Я помню приют и порт в Глазго. Я из Шотландии.
— Ты должна знать, что ты живешь вторую жизнь.
«Но я не знаю,» — подумала я про себя.
Почему я только сейчас вспомнила о той другой стране? Почему я
помню приют в Шотландии, но не могу вспомнить ничего, кроме
смутного видения бескрайней тайги. Будучи шотландкой я никогда
не бывала в других странах, это я точно знаю.
Сони заранее приготовил лодку и спрятал ее в дальней части
пещеры. Другую же часть он обустроил под жилье. Под его
руководством бывшие ученики занимались заготовкой еды впрок.
Ловили рыбу в ловушки из прутьев, сушили ее на солнце, в лесу
собирали ягоды и грибы и тоже сушили их.
***
Битва была жестокой. Такого я никогда не видела.
Мы с Сони вынуждены были противостоять нескольким вампирам.
Настоящим, а не таким, как мы. Пришлось думать, что можно
сделать.
Сони давно это обдумывал. По его чертежам были сделаны ловушки
с серебром. Мы расставили их перед входом у каждого домика и
перед самой школой.
И я и Сони были со всех сторон увешаны амулетами со знаками от
вампиров, не позволявшими вампирам к нам прикасаться. Знаки эти
мы могли использовать только для своей защиты, как полувампиры,
но по полувампирскому кодексу не могли делиться этими знаниями
с теми, кто не являлся полувампиром.
Два вампира попались в ловушки с серебром и оказались
обездвиженными, двое были далеко отсюда на охоте, а с двумя нам
пришлось биться.
Они, переглянувшись, двинулись к нам.
— Они идут к нам, — тихо произнес Сони.
Я кивнула, а он, встав передо мной на колени, начал что-то шептать.
Как только вампиры приблизились к нам и остановились, Сони, не
прекращая произносить заклинание, схватил меня за руку и потянул
за себя. Мне ничего не оставалось, как последовать этому.От страха
внутри все замирало, но юоялась я не за себя. Мне было страшго,
что с Сони может что-то случиться. Я боялась за него.
Один из вампиров едва не лишил меня жизни. После того, как его
товарищ попытался ударить меня, древнее заклятие амулета
отшвырнуло его обездвиженным наземь. Не имея возможности
прикоснуться ко мне, вампир ударил меня деревянной
палкой..Похоже, он проверял, может ли он касаться меня через
дерево, и не вложил в удар всю свою силу. Иначе мне пришлось бы
совсем плохо.
Большую помощь оказали пистоли, стрелявшие серебряными
пулями. Два вампира находились в серебряных ловушках, два были
убиты моим другом серебряными пулями из пистоля,
Появились те вампиры, что были на охоте. Сони метко стрелял и не
дал им уйти. И если вампиров пули убивали, то нам с Сони было
нехорошо рядом с серебром, хоть мы и старались не прикасаться к
нему голыми руками.
***
В домике на стене висел странный рисунок, напоминавший какой-то
замысловатый, похожий на индийский узор. Я с интересом
рассматривала его.
Рисунок был выполнен в черно-белой гамме. Его контуры
выглядели нечеткими. В центре располагалось изображение,
похожее на цветок лотоса, и по краям рисунка — большие круги. Но
самое интересное, что в рисунке присутствовала какая-то загадка. В
нем не было ничего лишнего, ничего, что могло бы отвлечь от
главного. Все линии находились на своем месте, все углы и грани
были соблюдены. Не было ни одной лишней детали. Рисунок был
очень старым, а выглядел так, будто сделан совсем недавно.
Нарисовать его мог только человек, который очень хорошо знал его
значение.Я не знала, что означает этот рисунок.
— Почему мне кажется знакомым этот рисунок, хотя я точно знаю,
что никогда не видела его прежде?
— Ты живешь сразу в двух измерениях, — ответил мне один из
учеников, встав рядом.
— Что это значит?
— Что на самом деле одна ты живешь в этом времени, а другая
через несколько сотен лет, и все это происходило одновременно до
определенного момента.
-- Пока волна не смыла меня с палубы...
Я посмотрела на него и поняла, что он прав. Моему внутреннему
взгляду было прекрасно видно, как я стою на палубе корабля, и в
тоже время я вижу, как меня смывает за борт... Смывает без
всплеска, без звука, без боли. На самом деле, это был миг, когда я
стала единой. Этобыло очень странно. Я стала единой. Я была
частью огромного мира, который в это мгновение переживал самые
разные моменты своего существования. Я почувствовала, как по
телу пробежала легкая дрожь.
***
Наступил день, когда мы отправились в плавание. Нам предстояло
достигнуть берегов Австралии, ближайшего материка, покинуть
этот остров вампиров.
Плавание продолжалось недолго, прежде, чем мы увидели землю.
Остров находился почти у берегов Австралии.
Сони сделал мне предложение, чтобы мы вместе могли стать
опекунами детей, но сначала необходимо было оформить
расторжение прежнего брака. С этим возникли сложности.
Мы немного расслабились.
Сони оказывал мне всяческие знаки внимания, мне он тоже
нравился. Мы стали настоящими друзьями, часто смеялись,
дурачились, иногда гуляли по вечерам и смотрели на небо, усеянное
звездами. Разговаривая, мы планировали совместну жизнь. Но беда
все же пришла.
Как-то я шла по улице в сопровождении Атиуса с рынка. Мы
разговаривали с ним.
— Стойте! Это моя жена! — закричал плохо одетый обросший
мужчина.
Я с ужасом узнала в этом человеке Джорджа. Нет! Только не это. Я
не хочу быть снова прислугой нищего переселенца.
Так быстро я еще никогда не бегала. Подхватив многочисленные
юбки, я бежала, сверкая пятками, мои русые волосы распустились
из-за потери шпилек при беге.
— Сони, Сони... там... — я едва могла перевести дух, вбежав во двор
снятого нами дома.
— Кто за тобой гнался? — Сони мгновенно оказался рядом со мной,
хотя до этого пил чай на террасе.
— Проверь, где Атиус. Мы были вместе, — едва выговорила я.
— Да вон он идет, — кивнул Сони в сторону калитки.
Атиус рассказал, что Джорджа забрали в участок, потому что тот
невразумительно кричал, что его жена-призрак и все в опасности.
— Сони, нехорошо, что Джордж узнал меня, что теперь будет?
— Возможно, решат, что он не в себе и вызовут экзорциста. Не
переживай.
***
Ну что ты решила? — затаив дыхание спросил Сони.
Он старался не давить на меня, но очень хотел, чтобы я осталась с
ним. Я уже поняла, что сейчас нахожусь в Австралии
восемнадцатого века.
Пожав плечами, я посмотрела на него.
— Это так странно. Ты ведь сам сказал, что мы не в старые времена
живем.
Сони отвел глаза и ответил:
— Однажды в Брахме я увидел будущее. Корабли в море шли без
парусов. В больницах кровь хранилась в маленьких белых
шкафчиках, в которых очень холодно. В них она могла долго
храниться и ее использовали при необходимости. Сейчас же с
кровью в пакетах, таких как в том видении, мне помог знакомый
врач. Он хранит ее в леднике, оборудованном в подвале его дома.
Я подумала, что если я выберусь из этого времени, то попаду во
времена теплоходов и холодильников. Наверно. После слов Сони я
начала вспоминать. Но здесь мой дом, моя семья, здесь я чувствую
себя защищенной и любимой, здесь я счастлива. Но так ли это будет,
когда я вернусь назад? Смогу ли я снова принять все то, что
произошло?
— Ты еще не понял? Я не могу вернуться туда, — сказала я, и слезы
потекли по моим щекам, — я больше не смогу быть счастливой там.
Мне очень хотелось остаться здесь с Сони, но я не могла. Я должна
была вернуться в свое время, почему-то чувствовала, что должна,
что мое место там.
— Я не могу! — с отчаянием воскликнула я, — не могу!
— Ты не можешь остаться? Я не понял... — изумился Сони.
Его лицо сделалось растерянным и огорченным. Он не понимал,
почему я так категорично отказываюсь.
— Нет, Сони, я не могу остаться, — повторила я, с трудом
сдерживая слезы.
— Я сделаю все, чтобы ты не пожалела, что осталась со мной, —
выдохнул он с отчаянием.
— А ты можешь переместиться в будущее со мной? — спросила я с
надеждой.
—Нет. Там пока нет вампиров. Меня не примет время.
— Но почему?
— Я не могу. Ты уже была там, это твое время, а меня там никогда
не было. Сейчас я хочу, чтобы ты осталась со мной. Давай останемся
здесь навсегда. Вместе. Ты будешь моей женой. У нас будут дети. И
мы будем счастливы. Останься со мной, пожалуйста.
Я задумалась. Было очень соблазнительно остаться с ним, ведь я
несомненно его любила.
— Значит, в том веке будущего нет вампиров? -- спросила я,
взглянув на него.
— Да, — выдохнул он, — пока нет.
— И там нет тебя. Пожалуй, я остаюсь, — ответила я.





0

#4 Пользователь офлайн   Наталья Владимировна Иконка

  • Администратор
  • PipPipPip
  • Группа: Куратор конкурсов
  • Сообщений: 10 507
  • Регистрация: 26 сентября 15

Отправлено 03 декабря 2023 - 15:45

3

ДЕСЯТЬ ПОСЛЕДНИХ ШАГОВ



Эта повесть посвящается
моему самому родному
и близкому человеку, без которого
и меня бы не было и которого нет уже.
А.Н.К.


Часть 1.
Тогда, больше двадцати лет назад.

Глава 1. ФИРА.

Этот тяжелый день 30 июня близился к концу. Фире казалось, что он не закончится никогда. Слишком много людей, горестных лиц и она, кажется ничего не понимала и не помнила, ведомая под руку младшим братом, просто он руководил этим действом и все подчинялось то ли ему, то ли ритуалу, известному всем и не прописанному нигде.
Наконец все закончилось и она осталась одна в квартире, опустошенная и смертельно усталая, разделась и легла на кровать. Думать не хотелось. О чем? Никаких задач не было. Все было понятно. Дальше жить не было ни сил, ни желания, ни смысла. Она только подумала о том, что в груди поселилась жаба и хотелось освободиться от нее, закричать так, чтобы она выпрыгнула из пригретого внутри места, но Фира понимала, что не получится. Безнадежно.
На улице совсем стемнело. Из окна ее спальни виден был лишь высотный дом почти напротив, в котором редкие окна все же светились. Там жили люди, у которых все было хорошо, тепло и уютно.
И чем больше она всматривалась в эту высотку, тем явственнее проступала мысль: а ведь все можно закончить просто и сразу. Достаточно встать, одеться, дойти до соседнего дома, подняться на верхний этаж и сделать только один шаг – и в полет. Все было так понятно и преодолимо. Подчиняясь этому желанию изнутри, она резко встала, пошатнулась и почувствовала пронизывающую боль по всему телу, но все-таки дошла до окна и поняла, что не сможет одеться и сделать эти несколько шагов до высотки, физически не сможет, и вдруг неожиданно разрыдалась, поняв, что ее план спасения не осуществить. Слезы текли, не переставая. Она вернулась в постель и что случилось дальше, не помнила, только проснулась утром и, поняв, что живая, вспомнила, сегодня – воскресенье. Ее отозвали из отпуска, завтра ей на работу и впереди куча забот, пора вставать и приводить себя в порядок.




Глава 2. ОЛЕГ.

Он готовился к этому дню 30 июня очень долго. Сорок лет – такая красивая дата и, хоть его предупреждали, что такую дату не празднуют, он не верил в эти суеверия и решил, что добился в жизни таких высот, что не грех порадовать себя и близких, знакомых и друзей шикарным банкетом.
Все должно быть по высшему разряду. Всем были даны задания, разделены зоны ответственности. Все подчинялись его жене – Кире, которая умела все продумать и руководила этим процессом. Иногда, редко, советовалась с ним, но Кире он всецело доверял, хотя для порядка иногда спрашивал, заказаны ли авто, цветы, приглашения. Кира как верный друг за 20 лет брака знала предпочтения мужа и была готова к его вопросам.
Вечер торжества начался весело, шумно. Ресторан «Тайга» был выкуплен для банкета и зал наполнился богато одетыми людьми, дамы блистали шикарными нарядами, стойкий аромат французского парфюма наполнил воздух и перебивал тонкий аромат живых цветов.
Гостей было много. Олег был человеком умным, общительным, удачливым. К нему тянулись люди. Друзей он умел заводить быстро и наряду с нужными людьми никогда не забывал товарищей для души, с которыми дружил еще со школьной скамьи. Чего только стоил его друг со школы Генка, с которым он еще и в институте учился. Генка все схватывал на лету, помогал Олегу сдавать сессии, но со своей кандидатской диссертацией долго не мог справиться. Олег помог. Поговорил с людьми, убедил – и Генка стал кандидатом технических наук, преподавал в их родном политехе.
Люди, в том числе и важные гости прибывали, правда надолго не задерживались – работа. Вручали грамоты и принятые в то время дежурные подарки: большие картины известных местных художников, дорогие эмблемы города, вазы и статуэтки. Тосты и спиртное, изысканные блюда – все радовало Олега. Кира была великолепна. Точеная фигура (занятия йогой приносили результат), острый носик, короткая стрижка. Стремительная, умная, жесткая. Он порадовался за себя, что так правильно выбрал себе жену, когда они еще были студентами и учились в одном ВУЗе. Сын Сергей, 21 год парню, учился в том же политехе и намерен был в дальнейшем продолжить дело отца.
А дел было невпроворот. Олег имел конечно много помощников, но ждал сына и гордился им.
В ту ночь ресторан работал до утра, гости разъезжались неохотно, всех развозили по домам, подарками была завалена вся комната администратора ресторана. Олег был счастлив. Впереди было много дел. Но в воскресенье он решил собрать в своем доме в центре города только родственников, поговорить, увидеться со всеми, порадоваться по-семейному. Утро начиналось.


Часть 2.
Вчера и сегодня.

Глава 3. АНДРЕЙ.

Андрея поднял с постели ночной звонок. Было понятно, что что-то случилось. В трубке услышал усталый голос главного, который коротко сказал, что за ним едет машина и надо срочно ехать в отдел. Андрей тихо и привычно стал собираться, сказав жене, что вызвали на работу. Она понятливо посмотрела и снова провалилась в сон.
В отделе уже почти все собрались, прошли в кабинет. Главный сказал: «У нас ЧП». Только что сообщили, что известный человек в городе – Олег Валерьянович Сорин покончил жизнь самоубийством в собственном гараже и оставил предсмертное письмо, содержимое которого пока неизвестно Место ЧП оцеплено, все ждут оперативно-следственную группу, едет спецпредставитель из Москвы.
Андрей поежился. Понял, что впереди их всех ждет служебная проверка, поскольку Олег Сорин недавно был их клиентом, обвинялся в мошенническом преступлении и дело уже направлено в суд. Вспомнился Сорин. Он был достойным обвиняемым, вину, правда, не признавал, но был корректен, спокоен и производил впечатление умного человека. За него «рубились» адвокаты, но у них работа такая.
В обед этого дня Андрей решил позвонить сестре, хотя он и так звонил ей каждый день. Он любил Фиру. Советовался с ней, она его понимала лучше других, всегда старалась поддержать его, помочь и всю свою жизнь Андрей чувствовал ее защиту и она была его опорой, хотя детство и юность давно закончились, но ощущения остались и он был рад этому.
Почему Фира была в семье Фирой, а не как по паспорту, где значилось прелестное имя, воспетое когда-то великим Пушкиным, он не помнил. Но самые близкие называли ее именно Фирой, а не как иначе.
Фира, услышав голос брата, обрадовалась. В последнее время он не часто после работы заезжал к ней, уставал на работе, да и семья требовала заботы и внимания. Но сегодня Андрей сказал, что приедет на ужин. Фира решила, что брат хочет о чем-то поговорить и оказалась права. Впрочем, как всегда.
Андрей не торопился говорить о цели приезда. Ужинал, рассказывал о детях, потом решился.
С такой странной просьбой он никогда к Фире не обращался и вообще старался не думать о ее каком-то даре, считая, что может и есть где-то Вселенная, но она далеко, а его жизнь сугубо материальна и подчинена законам социума и внутреннему трудовому распорядку, который в отделе никто серьезно не воспринимал, потому как работа иногда требовала полной отдачи сил хоть ночью, хоть в праздники.
Но, столкнувшись с суицидом, таким непонятным и странным, он решился на разговор с сестрой.
Что мог, то и рассказал. Фира впервые услышала фамилию Сорин. , оказывается, был успешным и состоятельным человеком, имел деньги, семью, друзей и никак не вписывался в портрет типичного суицидника: на учете в психдиспансере не состоял, травм головы не было, вредных привычек, от которых иногда «крыша едет», не имел. Что же могло заставить человека добровольно уйти из жизни, да еще с предсмертным письмом? Андрей попросил сестру узнать, почему. Фира задумалась. С такой просьбой она столкнулась впервые, хотя примерно видела, как надо поступить ей, чтобы помочь брату.

Глава 4. ДЕСЯТЬ ПОСЛЕДНИХ ШАГОВ.

Фире казалось, что она такая большая девочка и умеет налаживать контакт с любым человеком, было бы желание, а главное – знать зачем. Если ответ был очевиден, то общение шло легко и гладко как с последним мерзавцем, так и с высокоинтеллектуальным начальником. Ей с детства претило плебейское высокомерие, хотя внешне иногда казалось, что оно скользило в ее поведение, но только тогда, когда собеседник выходил за рамки дозволенного. Контакт с Мирозданием (Фира всегда по-разному называла тот невидимый мир) был тоже разнообразен. Она научилась с годами его отличать, и как в жизни, этот диалог всегда требовал разности подходов. Однажды ей сказали, что обращаться в мир мертвых нужно крайне осторожно, не тревожить их без надобности. И она обратилась сначала с вопросом, может ли она вторгнуться туда и ответ пришел сразу.
Олег заговорил с ней, как будто обрадовался этой возможности. Она спросила: «Зачем и почему, кто виноват?». Извечный русский вопрос «что делать?» уже был неактуален. Он долго молчал. А потом сказал: «Нет. В том, что случилось нет чьей-то вины. Я понял, что не могу больше быть тем, кем был для всех, не могу, пусть теперь все вокруг пробуют жить без меня».
Фира спросила, как он умный, обеспеченный, облеченный властью и обласканный судьбой, докатился до банального хищения.
Он просто ответил, что ничего ни у кого не похищал. Не в его характере, жадным он никогда не был. Просто и мысли не было, что окружающие его люди обманут, подставят и специально подстроят ситуацию так, что он, якобы, не оплатил услуги. В тонкости бухгалтерии не вдавался, поскольку в его команде были грамотные и честные люди, на которых он мог положиться. Всегда в это верил и подбирал их сам. Но зависть, жадность с годами копится и люди, под влиянием денег, движимые какими-то сиюминутными обидами, готовы к переменам, а дальше... Кто мог подумать во что это выльется. Но Олег понимал, что сам с годами потерял остроту восприятия, люди называют это состояние «замылился глаз» и винил во всем прежде себя. Но он сам за все и ответил. Он оказался в замкнутом круге, не видел выхода, устал и понимал, что его прежнего после известных событий не будет и не мог с этим смириться. Ему казалось, что он ушел несломленным и ошибся. Фира слышала, что между его новой женой и наследниками развернулась нешуточная война, в которую вовлечены лучшие адвокатские силы. Но Олег прервал ее, сказав, что ему все равно. А потом неожиданно спросил, почему он не встретил ее в жизни. Такую как она, он в жизни не встречал.
Фира усмехнулась и ответила: «Мы и не могли бы встретиться. Ездили и ходили по слишком разным дорогам и даже если бы на перепутье встретились, то скорее всего прошли бы мимо. Тут только судьба могла бы остановить, но даже и в этом случае, мы бы не захотели ее услышать и понять. Слишком разные мы люди и внешне и внутренне на земле». «Жаль» - сказал он.
И стал вспоминать. Фира слушала и ей не захотелось его остановить или прервать, но кому-то он должен был все рассказать откровенно и честно, если не тогда, то хотя бы сейчас.
Его жизнь после того юбилея шла именно к этому концу. Он закрутил роман с секретаршей Людочкой – милой, исполнительной девушкой. Она казалась ему простой и без «заморочек». С ней было легко, она не требовала больших вложений и знала свое место. Но случилось непредвиденное и Людочка забеременела. Идти на аборт отказалась, объяснив, что это вредно для здоровья. И как это случилось, она тоже не знала, хотя они взрослые люди и к близости относились с пониманием возможных последствий. Он как честный мужиктсоставил с ней разговор, пояснив, что изначально ничего ей не обещал, жену он любит и из семьи уходить не собирается. Но ребенка содержать будет и с работы ее не уволит, если она будет вести себя адекватно. И поначалу все так и шло.
Но однажды все произошло. Вечером, придя с работы, Олег обнаружил записку жены на столе со словами «Я ухожу». Он все понял. Затем разговоры через адвокатов, раздел, разъезд, долгие и мучительные разговоры с сыном, от которого он и узнал подробности.
Людочка отправила сообщение Кире об их отношениях, расписала все в красках об их, якобы, любви и что Олег не уходит от жены из-за угрызений совести, длительного брака и наличия взрослого сына. Олег разозлился, пытался доказать сыну, что все не так, но Сергей напомнил Олегу, что Кира измены не простит никогда. Это Олег и так знал, поэтому был всегда осторожен.
Он переживал не столько из-за этих разделов и вечно суетящихся возле них адвокатов, а потому что Киру он воспринимал как своего верного и необходимого друга и соратника. Да, без нее ему было тяжело. Но и тогда он до конца не понимал, что первый шаг судьба уже сделала. Кира всегда тщательно пересматривала финансовые отчеты, проверяла и перепроверяла их, согласовывала с главным бухгалтером все вопросы, иногда и его не вовлекая в этот навязчивый процесс. Он делал дело и это ему было интересно, а не цифири какие-то.
Он с головой ушел в работу. Впереди намечался грандиозный и совершенно новый для него проект. Он вечерами прикидывал, выстраивал графики, считал и рисовал схемы, больше похожие на пирамиды. Дух захватывала перспектива чего-то совсем нового и когда убедился в правильности намеченного плана, решил самую его ответственную часть доверить сыну.
Почувствовав, что устал, решил отдохнуть и расслабиться, вспомнил, что его личная жизнь совсем пуста. Позвонив самым близким коллегам, поехал в ресторан отдохнуть. Ужинать дома не хотелось. В это время в его любимой точке шикарного общепита отдыхали знакомые сплошь люди. Поздоровавшись, увидел своих, заказал себе изысканный ужин и принялся рассматривать зал, слушая музыку и друзей. Один столик пустовал. Странно, подумал он, в такое время в ресторане пустых столов не было, наверное на заказе, решил он. И тут в зал вошла она.
Такую женщину не заметить было нельзя: высокая, пластичная, с модной короткой стрижкой, сдержанно и дорого одетая, она прошла к пустующему столику, не замечая никого. Он решил подождать, кто же составит ей компанию. На какое-то время о незнакомке было забыто, потому как он решил почему-то приоткрыть завесу тайны нового проекта друзьям-коллегам. Те оживились и горячо взялись обсуждать. На минуту, отвлекшись от еды, он вновь взглянул на ту женщину, которая неторопливо ужинала в одиночку, не обращая внимания ни на кого вокруг. Его взгляд перехватил заместитель Яша и понимающе кивнув, сказал: «Марго нынче одинока» и добавил, что Маргарита редко сюда приходит, сейчас ищет очередного спонсора. Но до сих пор хороша. Через 15 минут Олег знал о Марго все. Та, закончив есть, также гордо и одиноко вышла из ресторана. На следующее утро в ее рабочем кабинете уже стоял роскошный букет алых роз. Марго недолго оставалась одна.
Брак с Маргаритой случился быстро и как-то незаметно для всех. Олегу нужна была женщина, похожая и на Киру, и на Люду, но Марго – это был особый случай. Знающая себе цену, она привычно окинула его дом и сразу взялась за преобразования в нем. Олег не вмешивался, считая, что она знает, что делает. Он с такой радостью взялся за реализацию своего проекта, что на время забыл и о других своих рабочих делах и о сыне.
А между тем, его отношения с сыном как-то незаметно ухудшались. Сергей перестал приходить в его дом, они встречались совсем редко, всем было некогда. Как-то однажды его остановила Людочка-секретарша и спросила, не забыл ли он, что является отцом двоих детей: сына Сергея и их совместной дочери Арины. Он пообещал навестить дочь, а про сына спросил, что случилось. Людочка, по-обыкновению, знала все подробности о всех в компании.
Она ответила: «А ты спроси сам у Сергея». Но тут ему позвонил друг детства Генка. Он же Геннадий Петрович, ныне доктор технических наук. Генка приехал к нему домой вечером один. Марго вышла в зал, посмотрев на Генку, под нос пробурчала «здравствуйте» и удалилась. Олегу такой прием гостя не понравился, но он промолчал. Обнявшись, присели за стол, выпили по рюмке коньяка. Генка нынче не звонил попусту, значит что-то случилось.
Из разговора Олег понял, что тяжело заболела Генкина жена, требуется большая сумма денег на лечение в Москве. Генка обещал рассчитаться частями в течении трех лет. Его зарплата увеличилась, но пока профессора не дали, трудно с житьем, лечение дорого и затратно. Олег не знал что сказать, все свободные деньги были вложены в новый проект и других не было. Отказать другу было сложно, но и вариантов у него не было. Генка не обиделся, сказав, что понимает, возьмет кредит в банке и ушел.
Марго вышла из комнаты и сказала, что слышала их разговор и поддерживает мужа в его решении. Олег вновь смолчал, уже злясь на жену. Но ситуация казалась противной, Олег чувствовал себя паршиво. Но тут случилась радость, Марго сообщила о своей беременности и все распри были забыты.
Проект двигался тяжело, Олег изматывался очень сильно, ничего не радовало, зато наконец-то появились деньги и он решил позвонить другу и предложить помощь. Но Геннадий Петрович вежливо отказался, как и отказался от встречи в доме Олега. С рождением дочери поздравил и все. Олегу предстояла командировка в Москву. Были вопросы, которые требовали только его личного участия и эта поездка была именно такой. Предстояло «зависнуть» в столице надолго.
Москва встретила Олега как всегда неприветливо и напряженно, хотя на этот раз все удавалось ему достичь быстро и без особых усилий. Однако, среди ночи его разбудил тревожный звонок. Звонила мать, сказав, что по Скорой увезли отца в кардиоцентр. Состояние отца тяжелое. Он спросил, что произошло, она ответила, что отец в последнее время часто жаловался на боли в сердце, но в больницу ехать наотрез отказывался. Олег знал характер отца. Тут же позвонил Якову, нужно было связаться с лечащим врачом, утрясти вопрос по отдельной палате, оплате услуг. Матери пообещал вернуться раньше, чем планировал. Утром отца не стало. Обширный инфаркт – не спасли.
Похороны организовывал Яков. Его заместитель по общим вопросам был беда и выручка. По части организации мероприятий ему не было равных. Жена Маргарита на помин не поехала, сказалась слабой и там он оказался рядом с сыном и подумал, как давно он не видел Сергея. Тот осунулся, похудел, развод с женой дался ему с трудом, измотал силы и нервы. Олегу это было знакомо и он решился поговорить с сыном. На вопрос Олега, сын ответил, что приходить к нему в дом не хочет, не желает видеть Марго, считая последнюю пустой, недалекой и тупой иждивенкой, которая не скрывает своего пренебрежения к людям. Олег сам это видел, но ругаться с женой считал делом бесполезным и преждевременным, да и сил на это не было. Отношения с сыном были какими-то натянутыми, неискренними, ему так хотелось обнять Сергея как прежде, но он не мог, что-то мешало. Сергей оказывается в последнее время часто навещал деда, подолгу с ним беседовал, а Олег не мог вспомнить, когда последний раз видел отца, да и простится с ним не пришлось.
По дороге домой Олег думал о том, что сын пошел по его стопам, критиковал нынешнюю жену отца, а сам женился также на женщине, любившей только себя. Вот и развод – закономерный результат.
Он решил, что часть бизнеса пора передать сыну, оформить все документально. Сергей и так тянул большую часть ежедневных забот.
Вызов в Отдел по расследованию уголовных дел застал Олега врасплох. Сначала он не придал звонку особого значения, да и ситуация казалась ему пустяшной. Подключились уголовные адвокаты и придя к следователю и узнав о сути проблемы, он убедился в том, что проверка покажет его полную непричастность к хищению, но все оказалось иначе. Уголовная машина развернулась на полную катушку, и чем дальше, тем больше засасывая его в водоворот прошлых событий. Время шло и он почти физически стал ощущать, что все нужные люди, так называемые друзья, стали реже звонить, его отстранили от официального руководства одной из компаний, звонки от москвичей стали тоже штучными и внезапно почувствовал вакуум вокруг, его друзьями-собутыльниками оказались лишь адвокаты и сын. Марго тоже притихла. Все ждали результата расследования. Он оказался никому не нужен со своими планами и проектами. Деньги не решали ничего. Но он не сдавался. В выходные в его офисе все привычно пили, ели и веселились. Руководство большой компанией фактически взял на себя сын. Расследование завершилось его обвинением и несмотря на многочисленные жалобы адвокатов, дело пошло в суд. Адвокаты заверяли его, что уж в суде-то они смогут доказать его невиновность. Почему-то он им не верил.
В ту ночь он сидел один в своем огромном гараже на невесть откуда взявшимся металлическом стуле, оставленным после стройки, видимо, рабочими и думал о том, что фактически остался один наедине сам с собой вспоминая прошлое, в котором он наделал столько ошибок и их уже поздно и невозможно исправить. Он не мог смириться с этой действительностью, в которой он ничто, ничего не решает, от него уже ничего не зависит, как будто кто-то невидимый решает все за него, а он как ведомый этим неизвестным бредет, куда ведет тот, кто главнее него. Лучше уж считать, что это рука судьбы. Но исход один и ждать его, этот исход молчаливо и покорно, быть слабым – он больше не мог. Написал наспех письмо родным, хоть здесь сдержаться и быть достойным: «Я так решил и не ищите виноватых, их нет». Встал на стул, подумал: «Удобный» и шагнул туда, куда мчатся все человеческие судьбы – на собственный эшафот.
Всего десять шагов и подытожена жизнь...





Глава 5. СЕРГЕЙ.

Он переживал смерть отца мучительно, долго возвращаясь к той ночи и всякий раз вздрагивал от ощущения бессилья и безысходности происходящего. Он не мог понять как они могли оказаться в ситуации, откуда нет выхода. Ведь его отец всегда находил решение и научил его искать, не сдаваться как бы ни было трудно. Не мог простить себя, что не понял, не почувствовал, не смог начать трудный разговор с отцом, ведь тот нуждался в нем. Как и отец, искал выход в работе, загружая себя до предела, работая по 16 часов в сутки и боясь остаться наедине с собственными мяслями. Время шло. Нескончаемый поток соболезнований и попытки разговоров по душам с друзьями иссякал. Внешне вроде все налаживалось, но внутри было по-прежнему тяжело. Очнуться заставила Марго, которая время зря не теряла, организовав целую свору юристов, кинувшихся по ее указке искать имущество отца и готовящих судебные тяжбы по разным направлениям. Его атаковывали собственные адвокаты, требующие аудиенции и обсуждения вариантов. Он не знал, что делать и тут неожиданно вспомнил о следователе Андрее Александровиче. По словам его давнего знакомого и опытного адвоката Глеба Горелика, который знал следователя со студенческих пор, последний был порядочным и умным человеком, лишенным высокомерия и безразличия к людям. Отец тоже отзывался о ведущем его дело следователе с уважением. Узнав служебный телефон, позвонил и вкратце описав ситуацию, попросил встречи на несколько минут. Андрей назначил встречу сразу после работы возле отдела.
Следователь вышел из здания отдела ровно в 18.05 часов, подошел к ожидающему его Сергею и спросил, о чем тот хочет посоветоваться. Сергей сказал, что его раздирают адвокаты по спору о наследстве, а он почему-то им не верит, всюду видит руку Марго и не мог бы Андрей посоветовать ему юриста порядочного и грамотного в семейных делах. Андрей сказал, что слышал о возне родственников вокруг наследства и, вытащив телефон, стал что-то искать. В это время по аллее возле отдела Сергей увидел незнакомую женщину, она направлялась к ним. Подойдя ближе, улыбнулась. Андрей поднял голову и по его выражению лица, Сергей понял, что она какая-то близкая Андрею. Тот стал диктовать номер телефона Сергею, а женщине ласково сказал: «Фира, иди в машину, я сейчас». А ему продолжил, что если бы ему понадобилась такая помощь, то он обратился бы к этому адвокату и добавил: «Фира – моя сестра». Подошел к машине и уехал. Сергей, закурил и долго смотрел им вслед.
«Фира» подумал Сергей - странное имя, никогда не слышал. А ночью Фира пришла к нему в сон и они что-то готовили вместе на кухне Сергея. «Удивительно» - подумал Сергей, проснувшись утром. Сны он видел очень редко и что в этой женщине такого, что могло бы его зацепить, кроме имени, не понял. Глаза. Скорее восточные, проникновенные, глубокие, не скользящие по поверхности, но проникающие внутрь. Не спрятаться от них. И Сергей вместо работы направился в офис к Глебу, заранее зная, что тот обязательно владеет нужной информацией. Глеб обрадовался при виде Сергея, оба понимали, что любая информация стоит денег. Сергей спросил, знает ли он сестру Андрея, тот ответил, что лично не знаком, но ее зовут Ольга Александровна Горецкая.
«Не может быть» - подумал Сергей и спросил, одна ли у Андрея сестра. Тот ответил утвердительно и к вечеру у Сергея на столе уже лежал лист, на котором красовались скудные сведения об Ольге Горецкой. Заместитель Сергея по безопасности, бывший чекист и почти друг, добавил к листку дополнительные сведения. Сергей знал о Фире уже много, пока не понимая, зачем.
Вечером следующего дня он поджидал ее возле подъезда. Она появилась неожиданно, выходя из скромного автомобиля, на который он даже не обратил внимание. Он почти бегом догнал ее возле подъезда и представился. Она остановилась, вопросительно посмотрела на него и ему показалось, что она что-то поняла о нем, но молчала. Он сказал, что хотел бы поужинать с ней в ресторане. Она согласилась на вечер следующего дня, но при условии, что платить будет она. Он смутился и согласился. Договорились, что он заедет за ней. «Странно» - подумал Сергей, она не задала никаких глупых вопросов, которые обязательно спросила любая другая женщина. Ему пришлось выбрать кафе не самое шикарное и дорогое, так как он не мог разорить ее дорогим ужином. Вечер в кафе выдался таким тихим, разговор шел просто и непринужденно как будто эти люди были давно знакомы. После ужина Сергей предложил прокатиться по ночному городу и не ожидая ответа, повез их по центральным улицам. Здесь, перебивая друг друга, смеясь и радуясь этой ночи, они прокатались до утра.
Фира пришла домой и подумала, что давно так не проводила замечательно время, устала, но Сергей оказался человеком очень простым, интересным и начитанным. Это удивляло. Ей казалось, что столь обеспеченные люди, вся жизнь которых это бизнес, ограничены и живут по своим законам. Проснувшись после обеда, Фира решила не рассказывать брату о встрече с Сергеем, посчитав что эта встреча ничего не значит в ее жизни, да и ее личная жизнь интересна только ей.
Но она ошиблась.
Сергей долго не мог заснуть, он даже не мог вспомнить, позволял ли он раньше себе просто кататься по ночному городу, забыв обо всем и разговаривать с женщиной бесконечно. Так интересно ему не было никогда. Хотелось, чтобы эта ночь никогда не кончалась. Его автомобиль управлял хозяином, поэтому он не помнил, где и куда они ездили, помнил лишь ее глаза. Он их разглядел правильно: очень заинтересованный и умный взгляд, выворачивал суть наизнанку и ей хотелось говорить только правду.
Он решил, что пригласит ее через неделю снова вместе поужинать. Не знал, согласиться ли. Сложные женщины всегда вызывали у него какую-то робость. Никогда не знаешь, как они отреагируют на твои слова, поступки. Их нельзя купить, просчитать, они непонятны, умны.
Он привык к тому, что за женщин надо платить, чем круче женщина, тем выше цена. Заплатил много и знаешь за что. А потом наслаждаешься согласно невидимому прейскуранту, получаешь телесное удовольствие. Они всегда оправдывают вложения. Это как сходить в дорогой комфортный спортивный зал, заплатил дорого за абонемент и пользуйся, радуйся этому комфорту. Правда иногда Сергей спрашивал себя, а стоит ли женщина таких денег, ведь если честно, то по большому счету такая женщина не стоит ничего, да и платил он не сколько им, сколько просто оплачивал свои удовольствия. За все в этой жизни надо платить. Но так привычно и так жил его отец и другие так живут. И его отношения были такими же и строились по этому принципу.
Но сейчас ему хотелось другого. Он хотел видеть и общаться с Фирой, которая притягивала, и впервые он понял, что судьба подарила ему эту встречу, которую он просил. Странно только, подумал Сергей, ведь я просил другую, представлял ее по своему образу, в который внешне, да и внутренне Фира совсем не вписывалась. Я просил... Сергей неожиданно понял, что получил лучшее, о чем он даже и подумать не мог.
Через неделю на его сообщение, Фира вновь согласилась поужинать, однако в полвторого ночи попросила отвезти ее домой, сославшись на утреннюю занятость. Он, приехав домой, заскучал.
Фира утром никуда не собиралась, просто в какой-то момент испугалась дальнейших событий и решила остановиться.
Ночью она спросила небеса, что происходит? Ей тут же ответили: «Вы нужны друг другу». Она попыталась выяснить зачем, но как будто опомнившись от какого-то затмения, стала думать о том, что они ведь такие разные. По возрасту, по статусу, по сути своей.
Вспомнила давнюю историю о двух звездах, которые по какому-то недоразумению в природе, сошли со своих орбит и на секунду сблизились, вызвав огромный взрыв, осветивший Вселенную. Но потом, вернувшись на свои орбиты по неведомым законам этой Вселенной, вновь продолжили путь понятный и спокойный в лоне своих орбит. «С этим надо что-то срочно делать» - подумала Фира.
Через несколько дней Сергей вновь позвонил и пригласил ее на ужин в свой дом, обещав ее удивить собственными кулинарными изысками. Она согласилась. Он показал ей свой дом, тот вызвал восхищение простотой, изысканностью и комфортом. Все дышало любовью к хозяину. Ужин был великолепен. Сергей без официального костюма в дорогом спортшике выглядел еще моложе и проще. Он оказался действительно хорошим поваром и Фире ужин понравился. Она даже захотела записать оригинальный рецепт приготовления семги в фольге. Сергей великодушно стал надиктовывать и вдруг в этот момент кто-то повернул ключ входной двери. Сергей подумал: «Показалось». Но в прихожую шумно кто-то вошел, а затем послышался голос Инги: «Сергей, я пришла». Через минуту в гостиную вошла Инга. Красивая, молодая, летящей походкой опустилась в кресло и, улыбнувшись, спросила: «Ты познакомишь меня со своей гостьей?». Сергей представил женщин друг другу и направился в кухню за ужином для Инги и столовым прибором. Фира молча встала, вызвала такси и наспех попрощавшись, оделась и вышла. Сергей лишь услышал скрип отъезжающего автомобиля.
«Я же просил тебя никогда не приезжать без звонка, я тебя не ждал и ты никогда не открывала мою дверь своим ключом» - сказал раздраженно Сергей. Он понял, что Фира уехала на такси. Инга – давний друг, оправдываясь, сказала, что постучалась, но никто не открыл. Вспомнила про ключ и приехала она по делу, хочет посоветоваться.
Да, Инга часто выручала Сергея в трудную минуту, всегда приезжала по звонку. Спокойная, без эмоций, умная и уверенная молодая женщина умела находить правильные слова. Настоящий друг. Но Сергей всегда знал цену ее спокойствию. Инга чужие проблемы никогда не принимала близко к сердцу, ее интересовала лишь она сама. Вышколенная жизнью, она знала, чего хотела от судьбы и от людей. Все имело свою цену. Сергей вспомнил Фиру: искренняя, эмоциональная, она тратила себя, не экономя силы и не думая об этом. Другая.
Фира приехала домой и испытала радость от того, что Сергей не обделен вниманием и заботой, а она могла обратиться к небесам с конкретной и вполне объяснимой просьбой и была уверена что ей на этот раз не откажут. Эти случайные отношения не были нужны ни Сергею, ни ей.
Ее выслушали. Все ее доводы, которые она выстроила для себя и для них, были приняты и ей дали возможность освободиться от этой невидимой связи, «привязки», как ее назвала Фира. Семь ночей она мысленно проводила работу над собой и ее ломало: это оказалось очень непросто, она никогда так не поступала и сначала очень испугалась, но решила довести дело до конца. Ломка ослабевала и однажды Фира проснулась от внутренней свободы и решила, что ее жизнь теперь войдет в привычное русло, она сама будет, как всегда, контролировать свои слова, поступки и мысли. Ее внутреннее состояние стабилизировалось и ей показалось, что привычное вновь заняло свое место. Она, как будто, навела порядок в собственном шкафу, все на своих полках и ничего не перепутано.
Прошло время. Инга замечательно устроилась в доме Сергея, не была навязчивой, казалась легкой и необходимой. Сергей о личном, кажется, не задумывался. Как когда-то отец, он не хотел отвлекаться на выяснение отношений. В конце концов, думал он, Инга взяла на себя часть его забот по дому, а с остальным он потом разберется.
В тот вечер Фира подошла к окну своей спальни и взглянув на улицу, обрадовалась. Там было тихо и медленно кружились снежинки: то крупные, то мелкие, они падали вниз, радуясь собственному танцу. Такие красивые и нежные – подумала Фира. Вдруг она оделась, вызвала такси и решила прогуляться по любимой аллее возле отдела. Она гуляла, дышала, людей кругом было мало и все куда-то спешили. «Как хорошо, что я могу не торопиться и насладиться этой красотой» - подумала Фира.
Сергей ехал домой, на душе было паршиво, он устал. Не радовало ничего, как вдруг его автомобиль изменил маршрут и он понял, что едет к той аллее. Сергей решил выйти и покурить, как тогда. И вдруг на аллее он увидел силуэт женщины, по тому как заколотилось сердце, он понял, что это она. Не одеваясь, он побежал по аллее, боясь ее упустить. Фира шла назад, не торопясь, зная, что такси уже подъехало, но что-то заставило ее обернуться. Навстречу ей бежал мужчина. Ошибиться она не могла, остановилась как вкопанная и поняла, что не сможет уйти.
Она подумала, что Вселенная может вопреки законам природы, расширить орбиту двух туманных звезд так, чтобы они плыли в одной орбите и всегда освещали путь от земли к небесным светилам. Может попросить за них у небес?
Они стояли и смотрели друг на друга глаза в глаза и странно, без слов понимали все. Он спросил: «Что нам делать? Мне нечего тебе дать». Она ответила, что ей ничего не надо, она сама хочет поделиться с ним. Он сказал: «Мне страшно». Она добавила, что ей тоже, но вместе у них все получится, они смогут быть счастливыми.

КОНЕЦ


Дорогой читатель, я благодарна тебе за то, что ты дочитал эту трудную повесть до конца. Давайте почаще смотреть в небо и верить в чудо, оно вопреки законам природы и людским, обязательно случится.
С уважением и любовью к Вам, автор.
0

#5 Пользователь офлайн   Наталья Владимировна Иконка

  • Администратор
  • PipPipPip
  • Группа: Куратор конкурсов
  • Сообщений: 10 507
  • Регистрация: 26 сентября 15

Отправлено 22 января 2024 - 20:21

4

БОЛЬШОЙ БЛЕСТЯЩИЙ ШАР


Глава 1.
Большой Блестящий Шар.
Когда-то он был просто просто в степи… Просто городом n. С маленькой буквы. Пока на Центральной площади не возвели памятник. И тогда город n стал городом N. С такой большой буквы, что её можно поставить рядом с тем памятником – огромным сверкающим шаром на стальных ножках, - и она составит ему достойную конкуренцию.
Большой Блестящий Шар виден из любой точки города. Казалось, все дороги ведут к нему. Рим в миниатюре, Алюминиевая Кааба. Великолепный, сияющий на солнце, единственный в своем роде.
Но…
Каждый месяц один из жителей города неожиданно исчезает, и потом в течение нескольких недель из Шара доносятся его крики. Когда душераздирающие вопли затихают, – а случается это ровно в последний день месяца, - люди знают, что наступила очередь кого-то следующего, и с ужасом ждут первого числа, когда Шар заберёт новую жертву. Ею может стать кто угодно. Пол, возраст, социальное положение не имеют значения. И никому не спрятаться от всепроницающего взора алюминиевой громадины.
Итак, Шар делает свой выбор…

Глава 2.
Ира, 15 лет, школьница.
Я чувствую, как меня прошибает пот. Щеки горят, на глазах наворачиваются слезы. Рука неистово трясется, сжимая тест. Две полоски.
Всё, это конец. Как? От кого? Я медленно сползаю вниз по дверце кабинки, на которую опиралась спиной. Ноги не держат меня. Я возвращаюсь в кабинку, сажусь на унитаз и, уронив голову в руки, лихорадочно вспоминаю всё, что случилось со мной за последний месяц.
Так, четвертого с подружками в бассейн ходила. Потом на выходных с пацанами из соседнего района гуляли. Но там ничего такого не было – выпили чуть-чуть и разбежались из-за дождя. Дальше – экскурсия с классом. Скукотища. Сбежали нашей компашкой к одной девчонке. До вечера красились и шмотки подбирали. Потом пошли на дискотеку. Это для мамы с папой я пай-девочка, а сама люблю потусить.
Может, на дискаче что случилось? Я напрягаю мозги, но решительно ничего не помню. Скорее всего, я тогда перебрала.
Я достаю телефон и звоню Машке. Она тогда со мной была.
-Алло, привет, Маш. Помнишь, мы на дискотеку в субботу ходили?
- Привет, это когда нас всех в музей загнали?
-Да-да. Расскажи, что там произошло, - у меня провал в памяти.
-А зачем тебе?
-Цепочку золотую потеряла. Пытаюсь понять, где именно. Нужна твоя помощь.
- Ты что, совсем-совсем ничего не помнишь?
- Первые часа два. А дальше как отшибло.
-Ну, ещё бы! Сухарь же тогда алкашку привёз, и тебя понесло.
- И много я выпила?
- Ну, прилично.
Мне становится не по себе.
- Маш, а я с мальчиком каким-нибудь танцевала?
-О-хо-хо! Я, конечно, шибко за тобой не следила, но ты там много с кем танцевала. И целовалась тоже.
Я краснею от стыда.
- Ясно, пока.
Я бросаю трубку, и тут меня тошнит. Чёртов токсикоз.
На уроки я не иду. Мне до того паршиво, что просто жуть. Да, со мной в жизни всякое случалось, но в такую задницу я ещё не попадала. Мать точно меня убьёт. Я прекрасно знаю, насколько достала её своими выходками.
Я бреду куда глаза глядят. Стоит полуденная жара. Людей и машин на улице мало. Ветер гоняет по дороге песок и колючки.
Может, пойти к Мишке? В конце концов, он мой парень, хоть и бывший. Скажу ему, что это его ребёнок…
На душе становится мерзко. Он ни в чем не виноват, а я возьму и обманом переложу на него всю ответственность. Но я уже не могу в одиночку выносить охватившее меня отчаяние. Решено.
Я пересекаю улицу и направляюсь в сторону Мишкиного дома. С трудом поднимаюсь на пятый этаж и стучусь в дверь. Слава богу, мне открывает Миша.
- Привет, Ир, ты чего здесь? – он очень удивлён, увидев меня.
-Привет, Миш, - мой голос дрожит, - у меня неприятности, я зайду?
-Ну, конечно, проходи.
-Предки дома? – спрашиваю я, пока разуваюсь.
- Нет, на работе, как обычно, - Миша пожимает плечами.
Мы садимся на кухне. Мишка наливает нам чаю. Меня начинает воротить от кухонных запахов, но я держусь изо всех сил.
-Хочешь леденцы? Твои любимые, - Миша ставит на стол жестяную коробочку.
-Нет, спасибо.
- Ты заболела? Вид у тебя подавленный.
-Миш, я беременна.
Мой бывший отодвигает свою кружку в сторону.
- От кого? – изумленно спрашивает он.
Я не смотрю на него и думаю, что умру прямо здесь и сейчас.
- От тебя, - еле выдавливаю я. – Это твой ребёнок.
-Ир, ты с дубу рухнула? Мы с тобой два месяца как расстались.
- Ну, все сходится.
-Нет, ты врешь, мы всегда предохранялись.
Вот дьявол, и не поспоришь! Попался же мне такой ответственный! Но я не сдаюсь. Где наша не пропадала!
- Было один раз!
-Не гони, ни разу не было! – Миша начинает злиться. – Мало того, что ты, шкура, залетела чёрт знает от кого, так у тебя ещё хватает наглости прийти ко мне и сказать, будто это мой ребёнок! Пошла вон отсюда, чтобы я тебя здесь больше видел!
- Придурок! – кричу я и выскакиваю в коридор. Через минуту я снова внизу и иду прочь от дома.
Господи, что делать? Если бы можно было повернуть время вспять, я бы ни капли в рот не взяла!
Я уже не иду, я почти бегу. Мне хочется разогнаться до скорости света и врезаться во что-нибудь твердое, чтобы от меня одно мокрое место осталось.
Я бегу, и слёзы жгут мне глаза. Я не замечаю, как оказываюсь на площади, где стоит Шар.
****
«Еженедельная газета». Запись в колонке «Пропавшие без вести»:
«Сегодня, 1 мая 20.. года, пропала ученица 8 «А» класса школы №7 Петрова Ирина. По словам очевидцев, первую половину дня девушка присутствовала на уроках, а затем примерно в 12:30 покинула школу. Её бывший парень утверждает, что после того, как Ирина погостила у него, он видел в окно кухни, как девушка побежала в сторону Центральной площади. Вероятнее всего, её забрал Шар. Приносим наши соболезнования близким и родственникам».

Глава 3.
Андрей, 39 лет, мороженщик.
Уже десять лет я стою на этой точке на Центральной площади и слушаю нечеловеческий ор, который доносится из треклятого Шара. Странно получается: здесь, внизу, взрослые и дети покупают у меня мороженое и радуются жизни, а там, наверху, замурованный в Шар бедолага ужасно страдает. Не знаю, что именно там с ним происходит, но очень боюсь оказаться на его месте.
В общем, все это мне порядком надоело, и я серьезно думаю сменить работу.
Я попросил моего шефа отпустить меня на волю. Он не стал меня удерживать, лишь сказал поработать ещё недельку, пока он ищет мне замену. Сегодня утром он привёл ко мне прыщавого студентика.
- Познакомься, наш стажёр. Надо его всему обучить.
Ну, я человек простой, меня два раза просить не нужно.
Вот мы стоим за прилавком. Вечереет. Вокруг нас шумно, бегают дети. Наверху в Шаре рвёт глотку какая-то девка. Я объясняю, как «закрывать» кассу. Студент путается, паникует и трясётся, как осиновый лист. У него сильно потеют руки. Мне становится противно, и я прошу его надеть перчатки.
Наконец до парня доходит, и он делает всё правильно. Я радостно хлопаю его по плечу:
-Поздравляю, сынок, теперь ты мороженщик!
Парень мямлит что-то вроде «спасибо», но я его уже не слушаю и торопливо снимаю фартук.
Всё, теперь я официально свободен. Я иду домой укладывать вещи. Услышав крики той девки, я твёрдо решил не только поменять работу, но и место жительства.
Уеду из этого богом забытого городишка, и плевать, что тут всё такое родное. Зато жив буду.
Я вытаскиваю из холодильника продукты, упаковываю посуду. Вокруг меня скачет мой пекинес и кусает меня за ноги. Тут в окно стучится сосед. Я бросаю свои дела и зову его к себе. Мы включаем телевизор и пропускаем по стаканчику.
- Слышь, Андрюха, я смотрю у тебя тут коробки, коробки…Вещи, что ли, собираешь?
- Угу, переезжать задумал.
-Ёдрен-матрен, а куда?
-Да куда угодно, лишь бы подальше отсюда!
Сосед смотрит на меня так, будто я хочу на Луну улететь.
- Ну, чего ты вылупился? Сам бы взял и свалил давно!
- Я?
-Нет, блин, кот в сапогах!
Сосед смущается:
- Я как-то не думал об этом.
-Не думал? – удивляюсь я. – Твоя жена исчезла, твоя дочь исчезла, а ты даже не думал?
Сосед снова странно смотрит на меня. Вроде бы человек он не глупый, а лицо у него сейчас тупее, чем у обезьяны. Ладно, чёрт с ним, пусть делает, что хочет!
Через полчаса он уходит, и я продолжаю свои сборы. К утру всё готово: нужное – в машине, ненужное остается дома. Я даже дверь не запираю – пускай тащат, я сюда не вернусь.
В ближайшем киоске я покупаю карту и сажусь в машину. Пекинес в клетке на переднем сидении. Ему почему-то всё это не нравится, и он грызёт прутья. Оставить пса здесь, раз он ехать не хочет? Шар вроде как не забирает животных. Эх, но почему я не собака?
Я разворачиваю карту и вижу наш город в самом центре листа. Интересно, он и впрямь идеально круглый, или это художники не заморачиваются? От города во все стороны света идут восемь автомагистралей, но куда они веду, по карте непонятно. Ладно, выеду на трассу, а там по знакам сориентируюсь.
Завожу мотор. Пекинес начинает ещё яростнее грызть клетку. Хочу, было, отпустить его, но в последний момент передумываю: он мой питомец, так что пусть едет со мной.
Я выбираю трассу «Южная»: до неё ближе всего. Город ещё не проснулся. Через двадцать минут я добираюсь до окраины с её зелеными домами, выезжаю на шоссе и даю газу.
Всё, асталависта, город N! Здравствуй новая, спокойная жизнь!
Стрелка на спидометре показывает сто сорок. За окном бескрайние сухие степи. Минут десять-пятнадцать я еду в эйфории, ни о чём не думая. Потом, чуть погодя, когда эмоции во мне приутихают, я сбавляю скорость и начинаю высматривать дорожные знаки. Еду-еду, но, странно, ничего не вижу. Ни одного указателя, ни одного съезда, ни одного поворота – только ровная, прямая трасса, которая уходит куда-то за горизонт. Ни одной встречной машины, хотя солнце уже давно встало.
Я чешу репу и гляжу на своего питомца: пекинес уже не грызёт клетку – лишь жалобно скулит. Даю ему косточку, но он даже не притрагивается к ней.
Всё происходящее начинает меня бесить, но я упорно двигаюсь дальше, пока, наконец, не замечаю на горизонте дома. Ура, город!
Я подъезжаю и как вкопанный останавливаюсь перед табличкой «Добро пожаловать в город N!».
Протираю глаза, но меня по-прежнему встречает город N. Что за ерунда? Читаю дальше: трасса «Южная». Это шутка такая? Оглядываюсь, и чувствую, что медленно съезжаю с катушек – на другой стороне дороги стоят зеленые дома. Чёрт побери, я же гнал только прямо, – как я мог вернуться обратно?
Тут меня осеняет. Я жму на газ и несусь к соседнему, юго-западному шоссе. Машины пикают, пешеходы кричат, но мне плевать. Я проскакиваю на красный и мчусь по тротуарам. Наконец вот она – трасса «Юго-Западная».
Выезжаю – и педаль в пол. Через два часа останавливаюсь перед табличкой «Добро пожаловать в город N! Трасса «Юго-Западная». Кровь стучит у меня в висках.
Внезапно боковом зеркале появляется белый грузовик. Я выскакиваю из машины и буквально бросаюсь ему под колёса.
-Эй, э-э-эй! Стой, стой!
Грузовик тормозит. Я читаю на кузове «Мороженое».
-Здравствуйте, чем могу помочь? – спрашивает водила.
- Слышь, парень, откуда путь держишь?
- Из города К.
Меня будто молния поразила. Город К? Значит, там всё-таки есть какой-то город?
-Скажи-ка, дружище, как попасть в этот самый город К?
- По дороге прямо, никуда не сворачивая, - отвечает водила и уезжает.
- Тьфу ты, чёрт бы тебя побрал! – ругаюсь я, и злость чуть-чуть меня отрезвляет. Я прыгаю в машину и гоню дальше. Пекинеса укачало, и он лежит на боку, высунув язык.
На трассах «Западная и «Северо-Западная» меня ждёт то же самое. Сколько бы я ни пытался, я всегда возвращаюсь туда, откуда начал. На «Северной» за мной пристраивается машина. Торможу её – снова белый грузовик с надписью: «Мороженое».
-Привет, парень, откуда едешь?
-Из города К.
Из города К? – у меня сдают нервы. – А как туда добраться, не подскажешь?
- По дороге прямо никуда не сворачивая.
- Но так не бывает! – ору я. – Невозможно с юго-запада и севера, не сворачивая, приехать в одну и ту же точку!
Водила (кстати, как он похож на того, первого, – уж ли не брат-близнец?) равнодушно зырит на меня.
- Могу я чем-то помочь? – также спокойно спрашивает он.
-Иди в баню, вобла!
Парень молча трогается. Я возвращаюсь в машину, разворачиваю карту, достаю ручку и рисую петли на всех трассах.
Теперь ясно, этот город проклят, и мы прокляты вместе с ним! В Большом Блестящем Шаре на Центральной площади поселился сам дьявол! Он держит нас взаперти, словно рыбок в аквариуме, и раз в месяц потехи ради устраивает рыбалку!
На трассе «Восточная» я снова встречаю грузовик с мороженым.
- Чем могу помочь? – монотонно спрашивает водила, как две капли похожий на предыдущих.
-Здорово, братан, откуда путь держишь? Дай угадаю – из города К?
- Да.
Я истерически смеюсь. У парня даже мускул на лице не дрогнул.
-Мороженое, гляжу, возишь? Пломбир, или эскимо?
-Разное.
- Ха-ха-ха! И часто к нам ездишь?
-По первым числам месяца.
Водила давит на газ. Несколько секунд я тупо смотрю, как грузовик удаляется от меня. Затем открываю багажник, достаю бутылку водки и пью прямо из горла.
Хочу позвонить соседу. Вынимаю из кармана телефон. На календаре первое августа. Я провёл в дороге целых три месяца.
Бутылка водки подает на асфальт и разбивается вдребезги.

Глава 4.
Валентина, 26 лет, журналистка.
Тяжелая ноша лежит на плечах того, кто в редакции «Еженедельная газета» отвечает за колонку «Пропавшие без вести». Окружающие избегают его. Им кажется, что, сообщая городу о беде, он сам напитывается несчастьем и потом всюду распространяет его.
Так было и со мной. Я пришла в редакцию совсем недавно, и меня посадили писать об исчезновениях людей. И почти сразу, обвиняя меня во всех неудачах, меня покинули все друзья, а родители сократили число телефонных звонков до одно в два месяца.
Скажу в свою защиту, не все случаи выпадают на долю Блестящего Шара. Большинство, но не все. Бывает и так, что люди, - как правило, старики, - уходят из дома и теряются, но потом, через пару дней их находят, и всё хорошо. И надо видеть, как я радуюсь, когда вслед за сообщением о потере человека отдел Уголовного розыска передает мне новость о счастливом его обнаружении.
Отчёт об исчезновении по вине Блестящего Шара приходит ровно первого числа и в довольно скупой форме. Тогда-то, там-то, во столько часов. Меня это не устраивает. Всё-таки я журналист, творческая личность, а не составитель некрологов.
- Вот именно, что ты составитель некрологов, - возражает мне Я Кравцова, старший следователь Уголовного розыска.
- Вовсе нет! – возмущаюсь я. – Я рассказываю людям не о смертях, а о пропажах.
-Которые в большинстве случаев заканчиваются смертью.
-Ладно, пусть так! Но у меня выходит слишком грустно и сухо, аж читать скучно.
- Ну, попробуй вставить анекдот. Авось веселее выйдет, - саркастически посоветовала Кравцова. – Дорогуша, очнись! Ты пишешь о несчастных случаях! Тут априори не может быть ничего радостного и интересного!
-Интересно или не интересно – это уже моё дело! Вас же я просто прошу – делайте ваши отчёты чуточку подробнее.
-Господи, но куда ещё подробнее? Нам нельзя, как вы, рассусоливать. У нас, вообще-то, устав есть, - Кравцова рубит ребром ладони другую ладонь. – Дата, время, место, обстоятельства исчезновения.
- Вот насчёт обстоятельств я и хочу поговорить, - я достаю из стопки из старых выпусков первый попавшийся номер. - Исчезла ученица. Полдня провела в школе, в обед сбежала с уроков.
- Ну, и что?
- А почему она сбежала? – допытываюсь я.
- Тогда это не имело никакого значения, - отвечает Кравцова, - потому что мы узнали, куда она направилась.
-Хорошо, она пошла к бывшему парню. Погостила, о чём-то поговорила с ним и ушла.
- Ну, и что? – такое ощущение, что лексикон Кравцовой сократился до трёх слов.
- Зачем она обратилась к бывшему парню? О чём они говорили? Связано ли это с причиной, почему она сбежала с уроков?
- Это не имеет никакого значения, - раздраженно повторяет Кравцова.
- Но как не имеет? Если она ушла, возможно, она не решила свою проблему? А если бы решила, оказалась ли она тогда на Центральной площади? И случилось ли тогда то, что случилось?
Тут у Кравцовой лопается терпение.
- Послушай, мы дела расследуем, а не сплетни собираем! Шару всё равно, откуда забирать, - хоть из-под земли! Говорила – не говорила, ходила – не ходила, проблема – не проблема…Всё –это-не-имеет-никакого-значения!
- Да, но интересно же…
-Тьфу ты, опять двадцать пять!
Я смотрю на Кравцову, и меня не покидает чувство, будто она, несмотря на свои отрицания, что-то знает, но не хочет мне говорить.
Вдруг у старшего следователя звонит телефон, и она, вся красная от нашего спора, вылетает из кабинета.
Я убираю газету на место. Последняя страница. Моя колонка на последней странице. Позади всех приятных новостей, полезных статей, афиш, телепрограмм и объявлений. Так задумал главный редактор, чтобы продажи не падали: мол, обожравшись бочкой меда, читатели не обидятся ложке дегтя на последней странице.
И кабинет мой в самом конце коридора, как бы в стороне от остальных. Он и письменный стол достались мне по наследству от парня, который до меня на правах новичка вёл эту злосчастную колонку. Когда появилась я, его перевели в другой отдел, поближе ко всем остальным, где он строчит статьи о здоровом питании. Я же заняла его место и теперь набираюсь опыта и жду следующего новенького, чтобы передать ему звание чёрной кошки. Но пока на горизонте никого не видно, и мою берлогу посещают только главред и Кравцова.
А вот и она возвращается в мой кабинет.
- Валь, собирайся, поедешь со мной.
- Куда?
- На место исчезновения. Будешь сама записывать всё что тебе надо. Хоть целую поэму настрочи.
Я хватаю сумку, ручку и блокнот. Мы покидаем редакцию и на служебной машине едем на окраину города к трассе «Восточная».
Жара, впрочем, как всегда. Я не помню, чтобы у нас была другая погода. Окна в автомобиле открыты, по салону гуляет ветер.
По дороге Кравцова объясняет правила поведения.
-Запомни: ты можешь стоять, ходить, осматривать место, но приближаться на расстояние менее одного метра тебе запрещено. Усекла?
-Усекла.
Всё. Включила генеральшу. Фразочки «Опять двадцать пять!», «Тьфу!», «Господи!» отошли на второй план. Тон такой официальный, будто она Уголовный кодекс читает.
-Далее. Прикасаться к предметам тоже нельзя. Опрашивать свидетелей можно, но только после меня и с моего разрешения. Лишних вопросов мне не задавать и вообще лучше помалкивать, пока я при исполнении. Ясно?
- Ясно.
-Смотри у меня.
Мы приезжаем и нас встречают бабуля и дедуля. Они говорят, что живут недалеко и рано утром услышали лай собачки.
- Собак у нас много, к лаю мы привыкли, - рассказывает бабушка, - они обычно потявкают на прохожего и замолкнут. А та надрывалась почти час. У меня разболелась голова, я не вытерпела и послала мужа посмотреть, что там такое. Он вернулся с собачкой в клетке и сказал, что вытащил её из пустой машины.
Я гляжу на автомобиль. Багажник нараспашку, на асфальте осколки стекла. Почему-то мне становится жутко. А Кравцова, даже не меняясь в лице, надевает перчатки и с профессиональным спокойствием начинает копаться в вещах, чтобы исключить убийство или похищение. Хотя тут ослу понятно: первое число-виноват Шар. Но по уставу положено – бывают всякие совпадения.
Тем временем я записываю в блокнот, как выглядит автомобиль и что в нём находится.
- Скажите, а собачка была дворняжкой или породистой? – нарушив запрет Кравцовой, задаю я вопрос.
- Пекинес. Он сидел без еды и воды и едва не сдох от жажды. Дети повезли его к ветеринару.
-Валь, гляди,- тихо зовёт меня Кравцова. Я подхожу, и она показывает мне карту города с жирными чёрными петлями и подписью «Здесь поселился дьявол».
-Что это? – также тихо спрашиваю я.
-Не знаю, - мотает головой Кравцова, - может он… того, - она крутит пальцем у виска.
Я понимаю, что наткнулась на золотую жилу для своей колонки.
-Отдай мне карту, а?
- Нет, ты что! – Кравцова достает из-за пазухи прозрачный пакет и складывает в него находку. – Это вещдок, его нужно в участок отправить.
- Пожалуйста, - умоляю я.
- Сказала же – запрещено!
- Хотя бы одну фотографию, - я трясу своим телефоном, - сфотографировать-то можно? Один-единственный снимок!
- Ну, ладно, - нехотя соглашается Кравцова, - только вот так, через пакет.
Я щелкаю карту. Мутная, в отблесках света, но она в моём телефоне.
-Как ты думаешь, почему он нарисовал петли на дорогах? И не на каких-то дорогах, – посмотри, разрисованы только автомагистрали! Что он имел в виду?
Кравцова пожимает плечами и снова крутит пальцем у виска.
-А если…Нет, конечно, звучит, как бред…Хе-хе! Но…Если он хотел сказать, что где-то там, далеко, дорога закручивается в петлю, ведёт обратно в город, и он не может уехать отсюда?
-Ой, Валь, пожалуйста, не начинай! Как не может? Как не может?! Все ездят, а он…- Кравцова замолкает на полуслове, оглядываясь вокруг. Я следую её примеру и понимаю, что за всё время, пока мы здесь, мимо нас не проехал ни один автомобиль.
-У вас здесь всегда так тихо? – спрашивает Кравцова у дедули.
-Да, поэтому мы сюда и поселились. Вроде бы шоссе, а машин совсем мало. Только грузовики мороженое возят.
-Мороженое?
-Угу, вон, как тот, - дедуля кивает головой в сторону города, откуда к нам приближается грузовик. Мы останавливаем его. На белом кузове ярко-синими буквами блестит слово «Мороженое». Моя ручка бегает по блокноту так быстро, что ещё немного, и она трением зажжёт бумагу.
-Добрый день, чем могу помочь? – вежливо интересуется водитель.
-Здравствуйте, старший следователь Кравцова, - она раскрывает удостоверение, - мы расследуем исчезновение человека. Я задам вам пару вопросов.
-Пожалуйста.
- Вы проживаете в городе N?
-Нет.
-Откуда вы?
- Из города К.
- Вы возите в город N мороженое, верно?
-Скажите, вы уже видели эту машину раньше? – Кравцова показывает рукой на пустой автомобиль.
- Да, её хозяин остановил меня по дороге сюда.
- С какой целью?
- Спрашивал, откуда я. Мои коллеги тоже видели его. Он у всех интересовался, как попасть в город К.
-Хм, хорошо. А вы что ответили?
-Ничего. Вам, жителям N, нельзя в город К.
-Действительно? И кто так решил?
-Шан Шылам.
Я просто поражаюсь выдержке Кравцовой. Словно опытный психиатр, она серьёзно продолжает беседу, хотя, думаю, прекрасно понимает всю её нелепость.
-Шан Шылам – он владелец хладокомбината? Странное имя, кто он по национальности? У вас есть контактные данные для связи с ним?
- Извините, это секретная информация. У меня больше нет времени говорить с вами.
Водитель давит на газ и, скрепя колесами, нагло уезжает. Кравцова даже не пытается его задержать.
Тем временем я дописываю странный диалог и пробегаю глазами текст. Да-а-а! Я сорвала куш!
Здесь странности заканчиваются, и всё возвращается в колею обыденности. Осмотрев машину и вызвав для неё эвакуатор, задав ещё пару вопросов пожилой паре и не найдя состава преступления, Кравцова даёт команду сворачиваться. Обратно мы едем молча. Я поднимаю глаза на следователя, ожидая застать её в задумчивости, но она на удивление спокойна.
-Что ты думаешь обо всём этом?
-Пф-ф-ф! Мало ли на свете дураков? Несут ахинею – с толку сбивают! Хорошо, за столько лет работы я научилась отделять, как говориться, зёрна от плевел!
- По-твоему, слова о Шан Шыламе - плевел?
-Абсолютно.
-И карта?
- Тоже.
-Тогда зачем ты везёшь её в участок?
-Покажу медикам Горбольницы, каким индивидам они справки на вождение выдают! С исчезновением всё понятно: никто не причастен, виноват Шар, что и требовалось доказать. Значит, с глаз долой, из сердца вон!
Ей легко говорить, а мне мысли покоя не дают. Кто такой – этот Шан шылам? Почему он решил, что въезд в город К для нас закрыт? Вопросы, вопросы…
Вернувшись в редакцию, я пишу письмо моему знакомому. Он работает в телефонной справочной. Может, он узнает, кто такой Шан шылам, и найдет его адрес. К письму я прикладываю распечатанную фотографию и отправляю штатным курьером. Чует моё журналистское сердце, что если докопаться до правды, то это будет сенсация!

Глава 5.
Евгений, 29 лет, оператор телефонной справочной.
Мужчина в жёлтом жилете с логотипом «Еженедельной газеты» заходит в полупустую справочную и прочит позвать Евгения.
-Я Евгений.
- Вам письмо.
Я, уже начинавший дремать от безделья, приободряюсь. Письмо? Мне? Интересно, о чём оно? Ещё больше я ободряюсь, когда обнаруживаю, что оно личное, от моей знакомой Вали.
Я быстро распечатаю конверт и достаю из него какую-то размытую картинку и листок с текстом. Начинаю читать. Первые несколько строчек со стандартными фразами «Привет!», «Как дела?», «У меня всё хорошо, а у тебя?» не производят на меня впечатления. Но когда Валя переходит к сути дела, я уже не могу оторваться, переводя взгляд с листка на картинку и обратно. Неужели в жизни случаются настолько странные вещи? Последнее предложение окончательно меня добивает: Валя просит меня найти адрес и номер телефона некого Шан Шылама.
Я несколько раз перечитываю имя. Нет ли здесь ошибки, правильно ли Валя его написала? Странное имя – не каждый день такое встретишь. Любопытно, кто он – узбек, еврей, монгол, индус?
Я открываю каталог на букве «Ш» и просматриваю список. Как я и ожидал, нужного слова я не нахожу. Ищу в другом каталоге, третьем, четвёртом, пятом… Иду в архив, ищу там, но безрезультатно. Мой напарник замечает мою возню и интересуется, какая такая трудность заставила меня лезть в старые списки.
- Ищу Шан Шалама.
- Шан Шылама, - важно поправляет меня напарник.
- Ты его знаешь?
- Да кто ж его не знает!
- Я, вот, не в курсе.
-Эх, ты, невежда!
- Чем он занимается? Может, я по профессии его найду?
До сих пор весёлый, мой напарник резко меняется в лице.
-Ой, я не помню, - хмурится он.
-Вот! А говоришь – я невежда.
Вернувшись в приёмную с пустыми руками, я набираю Валю и объясняю ситуацию.
- Очень жаль, - грустно вздыхает она, - ладно, спасибо за помощь. Похоже, Кравцова права, и водитель на трассе просто наставил нам рога.
-Не-е-ет, Валь, - возражаю я, - имя не с потолка взято. Шан Шылам правда существует. Мой напарник подтвердил это. Более того, он сказал, что, оказывается, многие его знают!
-Серьёзно?
- Да. Поэтому ты раньше времени не расстраивайся. Я поспрашиваю у людей, – может, выясню что-нибудь.
- Хорошо. Как узнаешь – позвони мне.
-Договорились.
Окрыленный увлекательным делом, я с головой ныряю в расспросы. В поле моего зрения попадают все – начиная с коллег и посетителей и заканчивая уборщиками и поварами в столовой. Я обладаю каким-то природным магнетизмом, и люди охотно разговаривают со мной. Когда число опрошенных переваливает за двадцать, я делаю для себя выводы: во-первых, Шан Шылама действительно знают все, во-вторых, кто он такой и чем занимается, действительно не знает никто.
Наконец одна женщина даёт мне хорошую зацепку. Она говорит, что Шан Шылам сыграл огромную роль в истории города. В истории! Значит, в Краеведческом музее уж точно что-то на него есть!
Кое-как дождавшись пяти вечера, я со всех ног несусь в музей.
-Молодой человек, через полчаса мы закрываемся, - предупреждает меня контролёрша, пробивая билет.
- Да я на минутку. Где тут у вас про Шан Шылама можно узнать?
- Спросите в зале Новейшей истории.
Я быстро иду в зал. У входа останавливаюсь в недоумении при виде карты звездного неба, фрагментов космического корабля и манекенов в скафандрах.
Ко мне подходит девушка-экскурсовод:
- Добрый вечер. Очень рада, что вы решили посетить нашу выставку в честь Дня космонавтики.
- А разве День космонавтики не двенадцатого апреля?
- Раньше был двенадцатого апреля. Теперь десятого августа.
-Спасибо, но я не на выставку. Покажите мне экспозицию о Шан Шыламе.
-О Шан Шыламе?
-Да, вы же знаете его?
-Знаю, но у нас нет такой экспозиции.
-Почему?
- Ну, потому что Шан Шылам был очень закрытым человеком, и у нас, к сожалению, не осталось его вещей.
- А чем он прославился? Я слышал, он-таки хорошо наследил в истории.
-Ох, ещё как! Ведь это он построил Большой Блестящий Шар.
Я замер, будто молнию пронзённый.
-Повторите, что вы сказали? Шар…это…его…рук дело?
Девушка лишь пожала плечами:
- Ну, да.
Вот так новость! С ума сойти! Большой Блестящий Шар по праву считается величайшей загадкой человечества. Сколько бы ученые над ней ни бились, они так и не выяснили, как устроен Шар и для чего вообще создан. Многие справедливо считают его инопланетным зондом или радиостанцией для передачи сигнала в далёкий космос. Но теперь, но теперь… Чёрт это в корне меняет дело! Оказывается, эту махину собрали не марсиане, а обычный, земной, человек! Фантастика!
- И после того, что вы мне сообщили, - начинаю я, - вы смеете говорить, будто у вас ничего нет? Быть такого не может! Ни за что не поверю!
-Честно, - оправдывается девушка.
-Портрета тоже нету? Малюсенькой фотокарточки? Автографа? Отпечатка ботинка, на худой конец?
Экскурсовод мотает головой.
- Но как так? Человек судьбу целого народа определил!
- Правду говорю вам, ничего нет.
- А, может, вы прячете?
- Ничего мы не прячем! – девушка уже чуть ли не плачет.
Кажется, я переборщил. Надо притормозить.
- Ладно-ладно, я верю вам. Извините меня.
Девушка посмотрела на часы:
- Всё, молодой человек. Прошу, пройдите к выходу.
- Спасибо, что рассказали мне…ну…про Шан Шылама, я имею в виду.
- Не стоит, это моя работа. Прошу к выходу.
-Но всё-таки…не могли бы поискать хоть какую-нибудь вещичку? Хоть пуговку.
Экскурсовод закатывает глаза и фыркает.
-Хорошо, поищу, - недовольно бурчит она.
-Если найдете, пожалуйста, позвоните мне. Я из справочной. Телефон два нуля пять, два нуля шесть. Меня зовут Евгений.
- Приятно познакомиться. Прошу вас, пройдите к выходу.
-До свидания.
Проходит несколько дней. Звонят мне постоянно, со всего города, но только не из музея. Эх, не позвонит! Конечно, не позвонит! Зря я так наседал – достал её, она была рада отделаться от меня!
Проходит неделя. Проходит День космонавтики. Я уже начинаю потихоньку забывать про свои поиски, как вдруг вечером раздаётся звонок из музея.
- Приходите сегодня. Я нашла кое-что.
После работы я отправляюсь в музей. Экскурсовод даёт мне чёрно-белую фотографию. На ней изображены мужчина, женщина и маленький мальчик, - должно быть, их сын. И подпись внизу фотографии: «шан шылам».
-Где вы нашли её? – спрашиваю я.
- Не поверите, в скафандре, когда выставку разбирали. Но я не уверена, что она принадлежит Шан Шыламу.
- Почему? Подпись же.
- Шан Шылам не был космонавтом. Это раз. Во-вторых, хозяин скафандра – Николай Гурский. На бирке напечатано.
Николай Гурский. Не знаю такого. Хотя я вообще, кроме Гагарина и Леонова, других космонавтов не знаю. Наверное, из современных. Гурского я в каталоге не нашёл, зато нашёл телефон его родственника – Дмитрия Гурского.
Глава 6.
Дмитрий, 30 лет, адвокат.
Солнечным воскресным утром меня будит телефон. Это звонит работник справочной по имени Евгений. Он просит разрешения прийти для очень серьёзного разговора.
Я, конечно, удивляюсь, но согласие даю. Сегодня важных дел у меня нет, поэтому пять-десять минут погоды не испортят.
Договорившись на девять, я бужу жену, и мы идём готовить завтрак, чтобы встретить гостя с накрытым столом.
Евгений приходит минута в минуту. Мы садимся завтракать. Моя жена радуется-не нарадуется. Она любит гостей принимать. Порхает над столом, как бабочка, и то и дело оладьи подкладывает и чай подливает.
Я пришёл к вам по не совсем обычному делу. Скажите, пожалуйста, кем вам приходится Николай Гурский?
- Он мой отец.
Евгений достаёт из портмоне фотографию и кладёт передо мной. Забавно видеть маленького папу с молодыми бабушкой и дедушкой. Все мы когда-то были детьми!
Я поднимаю глаза на гостя:
-Почему вы интересуетесь моим отцом?
-Понимает, тут такая история…Я и сам хотел бы разобраться, но, думаю, только ваш отец знает правду.
-Какую правду? Что вы несёте? Папа исчез десять лет назад. Откуда у вас его фото?
-Работница музея нашла её в космическом скафандре.
-Хм, ничего непонятно. Как она туда попала? Папа никогда не был космонавтом.
-Отнюдь, на скафандре было его имя. И ещё – видите подпись внизу?
Евгений постучал пальцем по фотографии.
-Вижу. Бабушкин почерк. Шан шылам…
-Ну, вы же знаете Шан Шылама?
Я вконец путаюсь и не отвечаю. Ничего себе утречко!
-Ох, конечно, - говорит вместо меня жена, - он вроде как учёным был. Только не помню, каким. Ещё оладий?
-Да, учёным, - вздыхает Евгений, - величайшим учёным. Он построил Большой Блестящий Шар. Точнее, ваш отец построил.
Над повисает тишина. Жена замирает с поднятой рукой. Оладушек соскальзывает с вилки и падает на стол.
-Дима, почему ты раньше молчал? – восклицает она.
-Я…я…я клянусь, я не знал! Когда я родился, Шар уже стоял на своём месте. Отец был простым механиком и вообще редко говорил о работе.
Входная дверь хлопает, в кухню вбегает наша пятилетняя дочь, которая с раннего утра играет на улице. С криком: «Мама, я такая голодная – слона бы съела!» она шлёпается на своё место за столом.
-Светочка, познакомься с дядей Женей, - жена ставит перед дочерью тарелку и показывает на гостя. Завидев незнакомца, Светочка стесняется.
-Привет, зайчонок, - Евгений протягивает ей ладонь, а дочь улыбается и ещё больше жеманится. Я замечаю, что она держит руки под столом и что-то прячет между коленками.
- Свет, что там у тебя?
-Ничего, пап, мотает головой дочка.
- Сколько раз я тебе говорил, что обманывать плохо? Я же вижу, ты что-то прячешь? Что там у тебя – зеркальце? Опять траву во дворе жгли? Я сто раз говорил, что нельзя так делать! Устроите пожар – что мы делать будем? А-ну, вытаскивай!
Света недовольно морщит нос и кладёт зеркальце рядом с тарелкой.
-Вы простите меня, - извинился я перед гостем, - так на чём мы остановились?
-На самой большой загадке человечества, - продолжает Евгений, - тайне Блестящего Шара. Значит, вы тоже не знаете ответа?
-Боже упаси, конечно, нет!
-Ясно, - снова вздыхает гость, - спасибо, что уделили мне время.
Евгений доел завтрак и распрощался с нами. Жена закрыла за ним дверь и вернулась на кухню.
-Дима, я…
-Ради бога, ничего не говори. У меня и так мозги кипят.
Дочка берёт фотографию.
- Мама, а кто этот мальчик?
- Твой дедушка.
- А я похожа на дедушку?
- Похожа-похожа, - отвечает жена. – Дим, ну, не волнуйся!
Светочка приставляет фотографию к лицу и смотрится с нею в зеркальце.
-Наш малыш, - медленно произносит она.
-Да, детка, ты наш малыш.
-Нет, на фотографии написано «наш малыш».
Жена глядит на отражение в зеркале.
-Дима! – в восторге кричит она, будто новую планету открыла. – «Шан шылам» - это «наш малыш», только наоборот! Я всё поняла! Это не оригинальное фото, это зеркальная копия! И Шан Шылам не имя, а прозвище! Твой отец взял его, чтобы скрыть правду!
-Вот именно – скрыть правду!
От мыслей у меня начинает так сильно болеть голова, что мне приходится лечь в постель и положить на лоб мокрое полотенце. Я не замечаю, как засыпаю, и пока дремлю, жена и дочка лезут на чердак и зачем-то копаются в старых вещах.
-Смотри, папа, что мы откопали!
Голос дочки пробуждает меня ото сна.
-Что вы там откопали? – зеваю я.
-Дедушкин детский альбом.
Я сажусь и беру у Светочки пожелтевшую от времени тетрадь, на обложке которой моя бабушка красивым почерком вывела «Наш малыш».
-Делать вам нечего, кроме как старьё воротить, - бурчу я жене, которая пристроилась рядом со мной.
- Про этот альбом я давно уже знаю. Он лежал в коробке вместе с другими альбомами. Я подумала, неслучайно надписи на фото и на альбоме совпадают. И, представляешь, я оказалась права. Открой последнюю страницу.
Я открываю. На последней страничке, осыпавшейся по краям, был приклеен белый конвертик с датой десятилетней давности. Внутри лежал ключик с выцарапанными на нём буквами ШАР.
-У твоего папы было что-нибудь на замке? – спрашивает жена.
- Угу, верхний ящик стола. Он всегда был заперт.
-А где сейчас стол? Мы же его вынесли, да?
- Да, он в гараже стоит.
Мы дружно идём в гараж и отпираем верхний ящик.
-Ого, тут сейф!
Оказывается, мой папа держал в ящике маленький чёрный сейф с пятизначным шифром.
Мы тщательно обыскиваем стол в надежде найти на его стенках пять заветных цифр.
-Ничего нет.
-Жаль. Не повезло.
Светочка теряет интерес к нашему занятию и убегает к подружкам. Жена тоже собирается уходить, потому что в гараже стоит холод и сырость:
-Дим, ты тоже долго не сиди – заболеешь. Закрывай всё и приходи домой.
-Ладно-ладно.
А сам не двигаюсь с места и верчу ключ в руке. Всю жизнь отец скрывал тот всех страшную тайну Большого Блестящего Шара. Но хотел ли он поведать её кому-нибудь? Хотел. Унёс ли он её с собой? Нет. Я с детства помню этот ключик: папа всегда носил его в кармане штанов. И он сам положил его в конвертик и приклеил на последнюю страницу альбома. Значит, и код от сейфа папа где-то оставил. Иначе какой тогда смысл? Но сейчас всё, чем я располагаю, - буквы Ш, А и Р, а мне нужны цифры…
Погодите…А если буквы перевести в цифры? Я ловлю Свету, прошу её принести алфавит. Сажусь за папин стол, беру ручку с бумагой и начинаю считать.
Ш – 26, А – 1, Р – 18. Итого: 26118.
Я кручу колесико кодового замка, и дверца с щелчком открывается.
Так, теперь нужно успокоиться. Великие тайны не узнают впопыхах. Тут вдумчивость нужна. Я несколько раз вдохнул-выдохнул, достал исписанные со всех сторон листы бумаги и стал читать.
«Дорогой читатель, если ты держишь в руках мои записи, значит, тебе известно, кто я, и ты пришёл раскрыть секрет Большого Блестящего Шара.
Я чувствую твоё негодование, я вижу, как на твоих губах застыл вопрос: «Зачем? Зачем ты построил штуку, которая отбирает людские жизни?». Я отвечу на твой вопрос во всей полноте его печальной действительности.
Начну я задолго до твоего рождения, когда я был ещё молодым и полным сил. На дворе стоял 20… год. Ужасная катастрофа заставила нас, кучку выживших, покинуть Землю и искать другой дом. Мы держали путь к планете-близнецу на другой стороне от Солнца. Ещё за двадцать лет до катастрофы её открыли наши астрономы. Согласно их расчётам, планета точь-в-точь напоминала Землю. Но это была только теория. Если бы не катастрофа, мы бы хорошенько изучили планету, запустили бы к ней сначала спутники, потом луноходы, потом, если бы, всё складывалось успешно, мы бы стали подумывать об экспедициях с людьми. Но –какой ужас! - мы были вынуждены на слово поверить в теорию, полностью положиться на удачу и лететь навстречу неизвестности.
Увы! Невозможно описать наше отчаяние, когда не оправдались наши надежды! На новой планете были и воздух, и вода, но она находилась чуть-чуть дальше от светила, чем Земля, и на её поверхности царила вечная зима!
Но путь назад уже был закрыт. В течение нескольких лет, борясь за выживание, используя весь наш развитый ум и все достижения нашей развитой культуры, мы освоили снежные просторы. И вздохнули с облегчением мы только тогда, когда удалось, наконец-то, построить под гигантским куполом искусственную экосистему. Мы назвали её Новой Землёй.
Постепенно жизнь налаживалась. Герметичный купол полностью отделял нас от окружающей стужи. Единственной связью с внешним миром служили восемь шлюзов в его стенках. Через них мы отправляли наружу автономных роботов-луноходов для добычи полезных ископаемых. Территорию, где они вели разработку недр, мы окрестили одним общим словом «каменоломня».
Новая Земля стремительно развивалась. По привычке мы называли её не колонией, а городом, потому что она действительно напоминала небольшой городок. Мы построили дома и дороги, у нас появились школы, магазины и больницы. Каких-то пять лет – и мы обзавелись своей газетой и своим радио. Телевидение, к сожалению, у нас не развилось: в нашем городе попросту нечего было снимать. Хотя телевизоры в домах имелись, и мы показывали по ним старые передачи, которые создали ещё на Земле. Но, похоже, никого это не расстраивало, потому что люди стали потихоньку забывать о прошлом.
Численность населения стабильно росла, и к 20…году достигла двухсот тысяч человек. Тут мы столкнулись с новой проблемой: генераторы стали работать на износ. Я знал: неровен час, когда последний из них заглохнет, и тогда откажут все системы, погаснут огромные лампы под куполом города, которые обогревают его и посевы.
Поэтому я собрал единомышленников, и мы немедленно взялись за поиск альтернативного источника энергии. Сказать, что мы были сильно ограничены в возможностях, - значит, не сказать ничего. И как печально бы это ни звучало, единственным доступным для нас источником энергии стала химическая связь живой клетки. Тяжёлые сложные органические соединения, из которых состоят живые существа, при распаде выделяют приличное количество энергии. А таких соединений в организме несколько миллиардов. Мы произвели расчёты и выяснили, что энергии расщепления всех молекул в теле человека хватит для снабжения города в течение месяца.
Да, читатель, я знаю, в каком ты ужасе от известия, на ком из живых существ мы остановили свой выбор. Парадокс заключался в том, что человеческий ресурс был единственным, в котором город не испытывал недостатка! Растения и домашний скот служили для пропитания и не могли стать топливом. Более того, их приходилось искусственно возобновлять: растения сажать, скот скрещивать. Человеческая популяция восстанавливалась самостоятельно. Причём ежегодный прирост населения составлял как минимум сто человек, а для работы энергоустановки в течение того самого года требовалось всего двенадцать.
Несколько месяцев мы спорили между собой о гуманности такого решения. Многие покинули нашу команду, потому что не хотели становится убийцами.
Между тем время поджимало. Из ста пятидесяти учёных-единомышленников в конце концов осталось сорок шесть. Самых отчаянных и самоотверженных. Шан Шылам – не моё прозвище. Шан-Шылам – прозвище всех нас. Я был просто идейным вдохновителем команды, отчего люди запомнили только меня, что не совсем правильно.
Короче, мы построили расщепительную установку в самом центре города. От неё по толстым проводам во все уголки колонии потекла колоссальная энергия. Наша задумка увенчалась успехом. Но моя история не будет полной, если я не упомяну и не отдам должное работницам городского Гидрометцентра - тем, которые помогли защитить Большой Блестящий Шар от гнева жителей Новой Земли.
Я уже говорил о том, насколько сильно мы были ограничены в ресурсах. Стенки Шара пришлось сделать из тонких алюминиевых пластинок без какой-либо звукоизоляции. Как следствие, крики несчастного – процесс расщепления очень болезненный – слышали остальные. Город пришёл в ужас, и я обратился в метеорологическую службу.
Я думаю, читатель, тебе уже понятно, что в замкнутой системе колонии климат и погода создается искусственным путем. Для этого существует сложная система жизнеобеспечения, за которой без устали следит команда женщин, химиков и экологов. Они следят за вентиляцией воздуха, скоростью ветра, фильтрованием воды, её подачей, давлением атмосферы, спокойным электромагнитным фоном, ежедневно включают и выключают лампы, имитируя смену времени суток, - в общем, берегут здоровье жителей и сохранность урожая.
Мне повезло, что они состояли в моей команде. Я попросил их сделать так, чтобы люди восприняли Шар как должное.
Перед ними стояла тяжелейшая задача, требующая тщательно продуманного, поэтапного выполнения. Надев противогазы, они пустили по вентиляционным трубам особые синтетические соединения, влияющие на центральную нервную систему. В результате люди забыли всё, что было раньше, и название «Новая Земля» сократилось до одной буквы N. Взамен по громкоговорителям работницы внушили им, будто бы Шар существовал уже давно, и это нормально. Более того, так должно быть.
Затем другими веществами женщины вызвали коллективную галлюцинацию. Люди стали видеть в лампах под куполом солнце, в туннелях, которые ведут к наружным шлюзам, – автомагистрали, в луноходах – грузовики с мороженым. Позже луноходам была дана команда поддерживать созданную легенду, и они говорили жителям, что действительно везут мороженое и держат путь из города К.
И наконец, чтобы закрепить свои установки, они настроили одну из антенн периодически испускать электромагнитные волны особой частоты. Они действуют на жителей подобно гипнозу, заставляя спокойно и без особого интереса относиться к Шару, не замечать вещей, которые бы напомнили об иллюзорности окружающего мира, не предпринимать попыток покинуть город (потому что уезжать, по сути, некуда) и, самое главное, - не пытаться понять, что тут происходит.
После проделанной работы женщины сняли противогазы, вдохнули дурман и последовали в мир иллюзии вместе со своими сородичами.
Конечно, все мы разные, и среди нас есть те (в том числе и я), на кого внушение действует меньше, чем на других. Это статистическая ошибка, которой нельзя избежать. Но сколько бы их ни было, большинство из них обречены на поражение в борьбе с системой и с массами. Выезжая на «трассу», они, добравшись до шлюза, сами того не ведая, повернут назад и вернуться в город. Замечая что-то неладное, они, задавая вопросы, размышляя, столкнуться с непониманием и равнодушием окружающих. И только единицы, как ты, читатель, узнают правду, потому что их ведёт не столько воля и жажда истины, сколько счастливое стечение обстоятельств. Наложенная одна на другую тысяча статистических ошибок, пробивающая брешь в толстом слое миража.
Мой рассказ подошёл к концу. Скорее всего, когда ты читаешь его, меня уже нет, и я расщеплен Шаром на атомы. Потому что справедливости ради я запрограммировал его выбирать людей случайным образом, несмотря ни на что. Мои друзья хотели помешать мне. «Мы дали жителям города новый источник энергии и спасли их от гибели. Неужели мы не заслуживаем хотя бы небольшой привилегии?» - на что я им ответил: «Мы не боги и никогда ими не были».
Вот, дорогой читатель, теперь ты знаешь тайну Большого Блестящего Шара, и, как ею распорядится, решать только тебе. Ты волен рассказать её остальным. Ты волен всё остановить и всё изменить. Шар всего лишь механизм, который тоже можно сломать. Но прежде чем что-то сделать, подумай о том, что я тебе сказал. Всё в твоих руках».
Последние сточки я дочитываю уже на улице на солнышке, потому что замёрз сидеть в гараже. Недалеко от меня играла дочка с подружками.
-Света, подойди ко мне!
- Чего тебе, пап?
-Одолжи-ка мне своё зеркальце.
Дочка достаёт из кармана зеркало.
-На, держи.
-Спасибо, я верну попозже. Иди, играй.
Я отпускаю Светочку, сажусь на скамейку перед домом и гляжу в небо.
«Жарко сегодня, - думаю я, - жарко, как никогда!»
Луч солнца отражается в зеркале и падает на уголок бумаги в моей руке. Листки загораются.
-Дим что там у тебя? Нашёл что-нибудь? – кричит мне из дома жена.
-Нет! В сейфе ничего не было!
Жарко сегодня. Жарко, как никогда!
Ветер уносит в небо пепел догорающей бумаги.
0

#6 Пользователь офлайн   Наталья Владимировна Иконка

  • Администратор
  • PipPipPip
  • Группа: Куратор конкурсов
  • Сообщений: 10 507
  • Регистрация: 26 сентября 15

Отправлено 03 февраля 2024 - 20:52

5

АВТОБУС

Дачный дом отчего-то был не заперт. Анна Никитична пошатала ключ в замке, перепугалась и неловко, тревожась, дернула ручку. Внутри пахло старой мебелью, пылью, обувью. В кухоньке Дмитрий Дмитриевич пил чай, спокойно положив руки в брезентовых рукавах на древнюю, как этот мир, клеёнку.
Анна Никитична и ее муж разъехались месяц тому назад. Анна - к сестре на Покровку. Дмитрий Дмитриевич остался в Марьино. Весь минувший месяц они не видели друг друга, не разговаривали. Анна забыла уже эту его неуютную манеру прижимать к груди подбородок, перебирая непроизнесенные слова.
Анна Никитична повесила сумку на вешалку, которую Дмитрий Дмитриевич мастерил сам ещё в прошлой жизни, провела рукой по гладким волосам и ощутила чистую досаду.
Ну что ж за день? И надо ведь было собраться, приехать сюда на автобусе. Теперь все представлялось каким-то неловким, и, собственно, ничего и не хотелось : ни убирать зимний мусор на улице, ни гулять до леса, прозрачного, с трепетом горькой коры. Дмитрий Дмитриевич осторожно, словно пробуя воздух на плотность, повел плечами, которые умел красиво вписать в любое пространство. Потом - посмотрел на Анну, будто бы узнавая, отодвигаясь, отодвигая, источая какую-то дурную недоговорку, лжинку.
Анна Никитична сжала и разжала ладонь. Надо, наверное, поворачивать домой. Как по-глупому вышло все, - подумала она.
- Аня, ты зачем приехала? - спросил Дмитрий Дмитриевич, и голос его был незнакомым, холодным, обтекаемым, как медный шар.
- Убирать, - Анна повернулась лицом к свету, и муж заметил, как блеснула капелька сережки в мочке ее уха. Опустил глаза. - А ты зачем?
- Инструменты нужно забрать, я без них как без рук, ни за что приняться не могу, знаешь...
- Забрал? - спросила Анна Никитична. Стала переодевать садовую обувь. - Поедешь скоро?
- Попозже поеду, - произнес Дмитрий Дмитриевич, встал со стула, тут же прорыдавшего скрип, и заполонил всю кухоньку своим шестидесятипятилетним бытием, шумным и неприятным Анне : крепкой фигурой, медным голосом, брезентовым запахом.
Анна Никитична перестала возиться с задником стоптанной галоши и сделала удивленный лоб. Но, впрочем, ничего она вслух не сказала, а только подумала, что это чудно. Что ему делать здесь?
- Аня, будешь чай пить? - спросил жену Дмитрий Дмитриевич.
Он резал хлеб и доставал сыр. Анна взглянула на ледяной затылок этого странного человека и молча вышла на улицу из отчаянной духоты.
Весенний воздух еле слышно пел, дрожал, отзывался. Анна Никитична подышала, взяла грабли и провела ими по черным листьям, обнажая пахучую землю. Провела снова и снова, бередя кровь и мышцы. 1
Позвонком на шее она ощущала взгляд из окна, но в этом взгляде не было ни любопытства, ни тепла. Ничего такого, - сказала себе Анна, - ничего такого.
Жёлтая бабочка, как искра, стукнулась об ее рукав, заметалась вокруг, радуясь свежим крыльям, исчертила всю воздушную дымку. Она летала, летала рядом, утверждая весну, возводя бытие в высшую степень, оживляя камень. И от этих всполохов было тревожно, было неясно.
Анна Никитична проработала два часа, напевая себе, говоря себе, удивляясь себе. Как это можно, - размышляла она, - обманывать одному человеку другого? Могут ли люди вообще не хотеть для себя правды, нарочито прикрыв душу? И как уживаться с собой, если душа - без фильтра, без прикрытия?
Пока Дмитрий Дмитриевич гремел вещами в сарайке, ей-Богу, как Зевс молниями, Анна Никитична поела за столом, водя тонким светлым запястьем по клеенчатым иероглифам.
И к автобусной остановке, чтобы поехать обратно, почему-то было решено идти вместе. Анна Никитична махнула про себя рукой, мол, чего здесь сторониться теперь, можно же гулять спокойно, интеллигентно, разговаривая о новостях, птицах, детях.
Она навела порядок, спокойно и увлеченно расставив все на места, уравняв мир Снаружи, предъявив его зыбкому Внутри.
Дмитрий Дмитриевич выкурил сигарету, подрагивая левой половиной лица, беспокойно, словно бы неназванная физическая боль проплывала под черной водой, волнуя ее.
По дороге на остановку Дмитрий Дмитриевич и Анна Никитична разговаривали мало. Слова о новостях, птицах и детях в муках появлялись на свет и сразу угасали, тлели. Пыльная дорога была неровной и сырой. Прохлада, выползающая из оврага, неприятно трогала шею.
На остановке, пока наждак асфальта шумел и рвался от скорости автомобилей, Дмитрий Дмитриевич примостился на скамейку. Анна Никитична хотела сесть в автобус и молчать.
Автобус, набитый под завязку человеками, рюкзаками и одной микроскопической дрожащей собачкой, приехал через десять минут. Подперев поясницей поручень у окна, Анна Никитична поняла, что Дмитрий Дмитриевич, кажется, вошёл в другую дверь. За людьми его было не видно. И Анна не стала рассматривать - отвернулась к окну. За стеклом маленькая березовая роща походила на белые прорехи в полотне неба. Анна Никитична вдруг увидела эту рощу. Ездила на дачу двадцать пять лет и не замечала - помнила только о корзине, которую возила к обеду, да о ветровке мужа, которую нужно было забрать в город и постирать. Ветровка крепко пахла строганой доской и лаком. Муж мастерил со старательной одержимостью. Сделал всю мебель на дачу. Возвращался из проектного бюро, ужинал и возился на балконе с табуретками. С балкона на кухню щипками заползал осенний воздух, пахнущий свежими стружками. Анна мерзла, но ничего не говорила - куталась в халат.
Дмитрий хорошо видел картинку - ту сторону предмета, явления, с которой красота распахивалась честно и просто, чего бы это ни касалось - двигателей самолётов или фотографирования. Фотографировал он тщательно и неторопливо, порою томительно глядя в объектив на Мишу, их сына, когда тот стоял у окна, гулял, бросал мяч. 2 Каштаноголовый, как и отец, Миша раздражался, хмурился, прятался, но Дмитрий поднимал ладонь с молчаливой мольбой потерпеть и не отрывал глаз от объектива, не двигал ни бровями, ни лбом. Миша вырос, женился, уехал. Где эти фото теперь? Анна Никитична попыталась вспомнить готовые фотографии, сделанные мужем, но не помнила. Не помнила фотографий. Автобус ухнул колесом в яму, и в груди что-то застонало, что-то такое, вроде голоса вины. Анна Никитична часто заморгала и увидела Дмитрия. Он смотрел спокойно, уверенно и устало. Анне стало не по себе. Нельзя, нельзя ни в коем случае разрушать себя, считая, что виновата.
В то самое время, когда жизнь накренилась и дала пробоину, муж не спешил залатать ее. Бывало, он исчезал на целый вечер и открывал дверь ключом, когда Анна Никитична уже спала. Да, она задавала вопросы, но на них были неясные ответы: хочу побыть собой, хочу выйти на свет. А все эти годы он не был собой? Ну разве бывает такое, чтобы притворяться целую вечность? Нет, не бывает.
На остановке вошли люди. Анну Никитичну потеснили ещё больше.
Любовь, - сказала она беззвучно, катая слово во рту языком, облокотившись на кого-то там плечом. - Любовь, - пожевал дверями автобус. Куда она девается, любовь? Высшая, непостижимая, прекрасная сила, которая однажды запустила мир. Эта плотная, жаркая, созидающая энергия. Она и дарит, и поддерживает жизнь, и забирает ее. Почему же у человека не прекращает биться сердце, когда любовь заканчивается? И может ли любовь перестать?
Не может, - подумала Анна. - Из человека, из его помыслов и движений души, любовь просто перетекает в мир, становится миром. Поэтому красота мира всегда несомненна. Если любовь оставляет тело, мысли, сознание, стало быть, она наполняет и раскрашивает то, в чем мы живем, то, чем мы дышим днем и ночью.
Дмитрий Дмитриевич с удовольствием следил за бегущим небом. Оно казалось прекрасным. Прекрасным и новым. Новым и значительным. Было хорошо. Хотелось идти куда-то вперёд, делать что-то неожиданное, сильное. Организовать выставку своих самых удачных фотографий, завести собаку, прочитать Кастанеду.
Вся прошлая жизнь представлялась длинным тесным лазом на пути к истинным чаяниям.
Дмитрий Дмитриевич перебирал какие-то короткие мысли о том, чем занимался так или иначе на протяжении сорока пяти лет, и видел, что полз, медленно и неловко, и плечам было тесно, и впереди - горел свет. Должно быть, теперь - время выйти на свет. Можно много фотографировать странных или смешных людей. Стариков вон. Вы когда-нибудь заглядывали в лица стариков? За будто бы потрёпанной занавесью на их глазах виден всполох детства.
У Ани никогда не было веры в меня. Не было щепок в мою печь, - тоскливо проговорил про себя Дмитрий Дмитриевич.
Он не обманывал жену. Какие там измены. Он хотел быть целостно одиноким. Примерял на себя слово 'жестокий' - слово сидело как-то криво. Не жестокий - слабый.
Провожать каждый день - и не оправдываться, чувствовать происходящее единственно важным и правильным, - повторял он, как заклинание. Ни другие какие-то женщины, как считает Аня, для этого не нужны, ни кто-либо со своим безликим мнением - никто. Только он сам. Недостаточно красивый, недостаточно здоровый, недостаточно 3 предприимчивый - Недостаточно Он. Важно выйти на свет. Без оглядки на любовь и черные дыры внутри. Любовь висела в воздухе частицами пыли, вылетала в приоткрытое окно автобуса.
В левом глазу по сетчатке медленно и тошнотворно расползалась тень, уверенно стекала на левое плечо, нехорошо сжимая тисками. Подвигалась ниже - к руке, к груди.
Кто-то охнул. Кто-то отступил, не держась, и повалился на повороте. Спины людей тревожно задвигались. Анна Никитична перевела взгляд и, как в окошке иной реальности, увидела, что муж оседает куда-то вниз, похожий на большую мягкую куклу. Рукой он продолжал держаться за поручень. Мужчина рядом пытался подхватить - то ли поставить обратно, то ли положить на пол, но не смог ни того, ни другого. Анну настигло оцепенение. В эти первые секунды, пока пассажиры придерживали, галдели, кричали водителю и друг другу : скорую, она не двигалась. Ноги были из войлока. А через мгновение что-то со стороны, не она сама, бросило ее тело на войлочных ногах с места. Сумка, телефон упали на пол. Автобус затормозил резко, как перед обрывом.
- Митя, - сказала она. Имя выпало смятым бумажным шариком. - Митя.
Он не слышал ее. Синяя тень между его бровей бросилась Анне в глаза. Она заплакала, страшно кривя губы. Незнакомая женщина присела рядом, чтобы придержать голову Дмитрия Дмитриевича.
- Это сердце, - сказала она. - Нужно таблетку.
По толпе передали: таблетку, таблетку.
Анна Никитична, как в тумане, в мороке стала разжимать пальцы мужа, по инерции обхватывающие теплый поручень.
- Митя, - звала она сквозь наступающую по пятам темноту, - ты не оставляй меня, пожалуйста, ты не оставляй, не оставляй.
Женщина рядом заплакала. Водитель, испуганно тараща глаза, вышел из кабины, стоял, неуклюже расставив руки, не зная, куда их сейчас применить. Кто-то вызвал скорую. Кто-то передал Анне Никитичне таблетку. Она уронила ее себе на колени и не заметила этого.
Она звала и звала мужа по имени, крича в неузнанную пропасть, держа его за руки, приподнимая подмышки, пытаясь вытащить его над уровнем невозврата, до того момента, пока он не мотнул головой, болезненно морща лоб.
- Аня, - произнес он. - Куда я?
Ему сунули таблетку. Дали воды. Помогли встать Анне Никитичне. Анна Никитична сама подняла мужа, сама вывела его из автобуса. Вслед ей, ахая и жалея, протянули сумку.
Весенний ветер дышал с полей, переплетаясь с движением на трассе. Он обнял, проглотил, лизнул лица. Розовая сеточка капилляров обозначилась на виске Дмитрия Дмитриевича. Он вдохнул, заморгал, оступился. Пришлось сесть прямо на землю. Анна Никитична подложила под спину мужа рюкзак. Руки были неживыми, ватными, голова наполнена немотой. Ещё минуту все неподвижные, исчерканные страхом лица в автобусе были обращены к двум людям, сидящим на обочине. Потом автобус закрыл двери и тронулся прочь.
- Я нормально, Аня, нормально, - сказал Дмитрий Дмитриевич. - Может, и не надо было бы скорую. Ну сколько она сюда будет ехать, даль страшная. 4
- Ты совсем сумасшедший, - сломанным голосом простонала в ветер Анна. - Не надо скорую! Что случилось, Митя, а? Я думала, ты умер. - Она уронила лоб в брезентовое плечо. Плечо пахло автобусом.
- Не умер, Аня, но было темно и стремительно, будто бы несёт куда-то. Коридор длинный и тесный. Что удивительно - совсем не страшно.
Анна Никитична подняла глаза на мужа. Он смотрел перед собой, бледный и сосредоточенный.
- Митя, мы сейчас Скорую дождемся, и я с тобой в больницу поеду, - уняв дыхание, уверенно сказала Анна Никитична. И кивнула, согласившись со сказанным.
Автомобили, несущиеся мимо, разрывали теплую дымку весеннего настоящего, обращали ее в пыль.
- Аня, поезжай домой, не нужно со мной, - Дмитрий Дмитриевич потёр лоб. Боль внутри ушла. Безымянная теплота наполнила грудь и ладони.
В молчании Анна слышала гул крови и еле уловимый звон струны, натянутой в солнечном сплетении.
- Митя, - Анна положила руку на землю. Земля доверчиво прижалась прохладой. - А где любовь? Вот как ты думаешь, куда она делась? Во что превратилась? Где она?
Дмитрий Дмитриевич поднял брови и взглянул на жену, не поняв ее вопроса.
- Уехала. В автобусе.
Через десять минут фельдшер скорой помощи вовсю возилась с тонометром и медицинским полисом. Измеряла, спрашивала, писала, пытливо просвечивая взглядом.
Небо над горизонтом, белое и дымчатое, словно бы стало ниже, дотрагивалось своим животом с желтоватым подпалом до земли, терлось об нее, взрывая грязные, нетронутые с прошлого года пласты, обдавало дыханием холодные ветви деревьев, прикасалось к стволам, не помнящим тепла, летело, двигалось, опускалось. Подтекало, истончалось той самой первозданной силой, которая больше не питала человеческую душу.
Любовь, намотанная на колеса, неслась в город, и ее по-прежнему нельзя было описать или измерить, как всякое вселенское чудо, как лучшую шутку Бога.
0

#7 Пользователь офлайн   Наталья Владимировна Иконка

  • Администратор
  • PipPipPip
  • Группа: Куратор конкурсов
  • Сообщений: 10 507
  • Регистрация: 26 сентября 15

Отправлено 05 февраля 2024 - 22:40

6

СЕВЕРНОЕ СИЯНИЕ

Я уношу в своё странствие странствий
Лучшее из наваждений земли…

- Любимый, просыпайся…
- М-м-м... Ещё немного… Сегодня же выходной.
- Вставай, вставай. Вспомни, мы мечтали о путешествии в нашу незабываемую юность. Так вот, я уже собрала чемоданы. Пока ты спал, я заказала и оплатила билеты. Мы ведь много раз пытались приобрести билеты. Даже накануне я проверяла – не было мест. А сегодня утром – сразу два места свободных. Правда в разных купе, но зато оба нижние.
- Видимо кто-то отказался от южного странствия и сдал их.
- Вероятно.
- Что ж, давай попробуем приблизить мечту. Наши пенсии позволяют. Дети в достатке, живут своей жизнью, далеко, и нас ничто не держит.
- Собирайся быстрее. Нам ещё предстоит добраться до Вельска.
- Да, дорогая, я почти готов. Документы у тебя? А мои шорты и кепка? Взяла что-нибудь почитать?
- Я всё упаковала. Причём твои вещи в красном чемодане, мои – в зелёном. Автобус из Ровдино через три часа. К вечеру доберёмся.
- Мы ещё успеем позавтракать.
- Да, я приготовила куриные отбивные, как ты любишь, в кляре. И салат.
- Вот и чудненько.
…К станции мы подъехали без происшествий и вовремя. Поезд дальнего следования – транзит – стоянка короткая. До отправления всего полчаса. Впрочем, нам и нужно лишь заскочить в магазин за хлебом и сладостями к чаю. В продмаг отправилась я и справилась быстро. Вагон мы нашли беспрепятственно. Благо поезд подошёл без прогнозируемого опоздания. Мой муж заботливо внёс чемоданы, зелёный оставил в ближайшем по ходу купе – место 13. Сам направился в дальний конец вагона. Вскоре вернулся, достал с верхней полки матрас и застелил постельным бельём. Вместе мы поужинали и мой милый, поцеловав меня и пожелав спокойной ночи, ушёл на своё 29 место.
Утро выдалось солнечным и радостным. Привычным поцелуем увенчалось моё пробуждение. Ясный день мы провели, почти не расставаясь.
Соседи по купе оказались доброжелательными и общительными, не в пример попутчикам мужа. Второй день был также насыщен совместным общением, шутками и лёгкими разговорами. Вечером я рано улеглась спать. Почитав и разрешив несколько головоломок экспертных судоку, как-то незаметно уснула. Мой любимый не торопился к завтраку, и я занялась стихами. Пишу много лет, печатаюсь, участвую в различного уровня поэтических конкурсах, и по сути – живу Поэзией.
«Есть люди, которые, независимо от того, много или мало они написали, являются писателями по самой своей сути, по составу крови, по огромной заинтересованности окружающим, по общительности, по образности мысли. У таких людей жизнь связана с писательской работой непрерывно и навсегда». – Кредо мной глубоко почитаемого с юных лет Константина Паустовского. – После прочтения Его «Золотой розы» поведала мужу, и он подарил мне сотворённую своими руками, спаянную из золотистого тона латуни розу с непременным бутоном на одном металлическом стебле.
…Не дождавшись своей дорогой половинки, заглянула в его купе. Соседи у него поменялись, а точнее – соседки. Там царило весёлое оживление, и общая трапеза занимала умы и чувства участников. Мой драгоценный был неоспоримым центром внимания и всеобщей опеки. Не стала мешать честной компании. Ретировалась так, что моего присутствия милый даже не заметил. Не беспокоила его и к обеду, а ужин и сама проигнорировала. Он не спешил и проститься перед сном. У них в купе не смолкало веселье. Проходя ночью мимо купе мужа, обратила внимание, что он спит на верхней полке, а нижнюю занимает миловидное юное создание.
Подъезжая к конечной станции южного города К. ранним утром, увидела сначала край знакомого красного чемодана, а затем счастливое лицо своего неизменного спутника. Как ни в чём ни бывало, он улыбался, желая доброго утра и заботливо оберегая, предупреждал мои скупые желания. Я избегала его прямого взора, старалась не демонстрировать разочарованного взгляда и ничего не значащими фразами разбавляла невольное смущение. Внешне, казалось, ничего не изменилось в отношениях двоих. – Супругов.
Отдых шёл своим чередом, не нарушая моих относительно радужных ожиданий. Погода баловала. Море было тёплым и ласковым. В очередной раз искупавшись и выйдя на берег почти безмятежной, остановилась как вкопанная. Мой загорелый мачо широко улыбался, склонившейся к нему в соблазнительной позе молодой, цветущей блондинке в более чем откровенном бикини. – Что-то знакомое… - Осенило! – да это же та пассажирка, которой он уступил место в вагоне. – Ну и что такого – джентльмен, благородный мужчина, поступил по-мужски, даже плюс его галантности. Но… Как же они встретились на этом отдалённом от шумных курортных тусовок, тихом посёлочном, пляже степенных семейных пар? Как, - да проще простого. Мой единственный дал адрес нашего пребывания – знал же, что мы едем в посёлок нашего с ним знакомства и первого свидания.
Как давно это было. Около 30 лет прошло, и мы впервые выбрались по следам памяти. И «на» тебе. Получи. – С окончанием военной службы отсутствие серьёзных интересов повлияло на характер мужа. После отставки он изменился в сторону эгоистичной беспечности. Впрочем, командирские замашки остались прежними, в непогрешимой своей правоте...
Экстрима в поезде мы не коснулись даже намёком. Он не вспоминал поездку. Я упорно молчала, не выказывая удивления происшедшим. Но когда и этим вечером он обошёл молчанием «нечаянную» встречу с соседкой по купе, я очнулась.
***
Земля уходит из-под ног.
Ну, как же ты…ну как ты мог?
Теряют значимость слова.
Ещё живу. Ещё жива.
Но цепью сковывает круг. –
Смятенье? Жалоба? Испуг?
Как воздух тяжек сердцу вдруг.
Как истребителен недуг.
Ранним утром, забрав свой зелёненький, я, не оставив записки, отправилась на вокзал. И уехала.
***
Нет, невозможно… Даже ты?
И ты? – На всех других похоже
Ей поклоняешься – пусты
Слова. Но льдинкою по коже,
Царапаясь и морозя,
Переплавляются и тают,
Доверчиво к земле скользя,
И воздух осени глотают.

Протянулось заунывных полгода. Всполохи, всполохи… Всполохи Северного сияния.
В нашем, точнее, моей прекрасной, горячо Любимой мамы Нюры, доме я перебралась в зимник – маленькую комнату с одним утеплённым окошком и полатями под потолком.
Вакуум.
- Надо забрать к себе маму. Сколько ей зимовать в Пороге, деревне на угорье за рекой. К ней из Ровдино непростой путь, местами по гниловатой бревенчатой гати через болота, а потом на лодке через широкую бурливую Вагу. Там, на пологом берегу всего одна избушка. Благо, если белые ночи. Обратно не всегда легко дозваться перевозчика. От непролазной осенней грязи, да со студёными утренниками, неуютно. Не то, что в девственно чистых снегах в дремлющем лесу. Но тогда свои трудности. Преодоление извечных страхов в сумеречные часы. А с гостинцами, и ноша тянет к земле, и мрачноватая природа давит светлые мысли. Конечно, на крутояре, в уютной деревне Порог дом знатный, рубленный на века, с печкой русской роскошной, где моя Любимая бабушка Лиза пекла зараз несколько противней белых и ржаных шанежек. На противнях. Иногда, выметая начисто золу, прямо на дно горнила выкладывала аппетитное тесто, окутывая ароматом печенева окружающих. А затем, румяные, раскладывала в рядочек, накрывая самоткаными полотенцами, после чего мазала сливочным маслом, макая в миску кисточкой из птичьих перьев, перевязанных белой нитью, посыпала толокном и снова щедро поливала растопленным маслицем. А какие рыбники: в коричневатом с поджаристой корочкой обрамлении целые рыбы, защипанные по краям красивым узором, как рама с объёмной картинкой. Дедушка Фёдор ловил рыбу с завидным постоянством, и для всей семьи. А посвящал улов непременно своей жене. Удивительно тонкие отношения соединяли эту волшебную пару – самодостаточного, уверенного в себе хрупкого мужичка с надёжным внутренним стержнем и маленькую росточком милую девушку-женщину – круглую сиротинку – до замужества, родившую в браке трёх сыновей и двух дочек.
Моя незабвенная Лизавета певала:
Сухой бы я корочкой питалась,
Холодну б воду я пила,
Тобой бы, мой милый, наслаждалась,
И тем довольная была…
Дом высокий со ступеньками на широкое крыльцо. И с крыльца – крутые – в палисадник. Под окном черёмуха – горько-сладкие чёрные ягодки с косточками. А сосновый бор – с лисичками и белыми. Лисичек местные и не собирают почти, называя поганками. Неподалёку болото с морошкой, розовато-жёлтой, сочной, с неподражаемо вкусненькой, мясистой консистенцией крошечных шариков-ячеек. Похожая на крупную малину или ежевику, нежнее по цветовой гамме, и свежее, прохладнее на вкус. А луга! – полевые цветы, простые во всём великолепии. И аромат залитой солнцем землицы, и дыхание облачного неба, гул горячих ветров и вкус ягодных излучений долго преследовал разбуженные чувства. Трепет тонких стебельков в цветовой гамме, чаще розовых оттенков, – луга эти не раз снились мне в студёные зимние ночи, отогревая сердце и не раз возникали в видениях, наяву. Разнотравье в пояс пологом окружает песчаные плёсы. Буны из обрезных брёвнышек, накрепко сцепленных тросами глубоко врезаются в ширь реки, плещутся, качаясь в ритме течения. Огромные понцы – рогатые из жердей конструкции для ловли рыб, как пауки, на четырёх ходулях, с журавлём и примащенной к нижнему концу, окунувшемуся в воду, подкормкой. Стоят часовыми в неглубокой прибрежной воде. И течёт водная стихия, впадая в Северную Двину, и далее – в Белое море.
Крутой спуск к реке, подъём противоположного берега, одинокий любимый дом и за ним лес и болотная топь. Но… за рекой – дорога в большой мир.
***
Снова осень ковёр расстелила цветистый,
Наступает невинным своим башмачком
На декабрь, что покровом искристым—пречистый—
Невозможно сравнить—разве что с молоком
Звёздной россыпи яркого зимнего неба,
Под пятой—серебристою солью—земля.
Скоро праздники с нежной ковригою хлеба,
И рождественский звон, и печаль хрусталя.

Не однажды хотелось бросить всё и уехать, например, в Беларусь, на родину отца у Западной Двины. Воспоминание затянуло мысли в их с мамой молодость, когда служивший на Северном морском Флоте белорус, бегал га свидание за 20 километров в посёлок Сельцо, где мама работала учительницей. Туда и обратно, успевая из увольнительной на срочную службу. Предопределено: Анна + Анатолий. Совпадение буквенное имён поразительно. Кстати, у нас с мужем – тоже.
***
Эта осень отметилась светом
И теплом, до конца октября,
Я ждала тебя нынешним летом—
Даже осенью, видимо, зря.
Отцвели календарные сроки,
На палитре природы—снега
Белой россыпью так одиноки,
Что пускается ветер в бега.

И надо бы поехать. Но… как я без этих дощатых тротуаров, лесных тропинок, больших снегов, вдалеке от мамы… - Главное, без надежды, что рано или поздно он возвратится, мой Любимый.
…Он вернулся. Поселился на летней половине дома, его и моего – нашего дома, общего в течение 25 лет. Мама оформила дарственную. (Замок я не меняла). Тягуче потекли сложные непредсказуемые дни. Мы как бы не замечали друг друга.
И случилось чудом. Муж пришёл ко мне, в мой зимник, согбенный с застенчиво грустным видом, и тихим, едва слышимым, дрожащим, прерывающимся, голосом сказал: «Прости, моя любимая. Ты помнишь, я называл тебя своим Северным сиянием. Ты и есть моё сияние, с такой же неуловимой завораживающей огнём красок трепетной аурой, вибрирующей в унисон светлым чувствам Вселенной. – Моей вселенной, центром которой никем непревзойдённым, незаменимым – ты. Прости меня”.
Бог простит – думалось ответить на эту витиеватую, явно продуманную, речь.
***
Вопреки моему неверью,
Вопреки и любви, что была,
Ты стоишь за моею дверью,
Умоляя, чтоб я не гнала.

Сколько будней вонзало жало,
Сколько праздников падало в тень,
Разве я нелюбовь провожала
В тот ненастный последний день?

Боль вот только ушла с дороги,
Я её не желала знать.
Ты теперь на моём пороге –
Не принять, не обнять – ни прогнать.

За окном свистел неугомонный нордический ветер. На грани крика. Вьюга подвывала диким подголоском. Метель заносила снежной крупою дороги и ступени высокого крыльца тёмного дома на краю любви, осиянной разноцветием Северного сияния.
0

#8 Пользователь офлайн   Наталья Владимировна Иконка

  • Администратор
  • PipPipPip
  • Группа: Куратор конкурсов
  • Сообщений: 10 507
  • Регистрация: 26 сентября 15

Отправлено 05 февраля 2024 - 22:56

7

АДАМ И ЕВА

Последние километры давались Адаму Лобану c трудом. В груди раздавались хрипы, глухо стучало сердце. Давали себя знать последствия последнего, четвёртого ранения. Один осколок из лёгкого так и не достали. Не долечился, не долежал солдат до полного выздоровления. Казалось, что родной воздух, родные края дадут дополнительные силы, чтобы восстановиться и почувствовать себя таким, каким он был до войны. Сумел отпроситься из госпиталя солдат, не взирая на возражения врачей.
Войдя в деревню Дворище, присел Лобан на лавочку у первого же дома. Снял даже с плеч вещмешок. Хотя какой там был вес: нехитрые солдатские вещи, простенький платок жене, губная гармошка для забавы детям. Вот и все его богатство, с чем пришёл с войны. Прошёл Адам почти 12 километров от железнодорожной станции и выдохся. Кому скажешь, смеяться будут: прошёл пешком путь от Гомеля до Сталинграда и обратно до самого Берлина. А тут вдруг ослабел. Осталось до родительского дома в Новосёлках всего 3 километра. Представлял солдат, как бросится ему на шею мать, как смахнёт непрошеную слезу обычно немногословный отец. Будут стараться угостить с дороги. А он, будет пытаться, боясь обидеть родителей, уйти к семье. Всего – то, в каком – то километре в лесу стоит их крохотная деревенька Зелёный Гай. Там встретит его жена, красавица Ева. Ах, какой красавицей была она в молодости. Многие парни сохли по ней, не однажды кровянили друг другу лица. Однажды, возле клуба, из – за Евы стал избивать Адама самый здоровый парень в Новосёлках Никифор Чекан. Только выскочили на шум драки девушки, повисли на парнях. А Ева выступила вперёд и, глядя прямо в глаза громиле, твёрдо при всех произнесла:
-Не тронь Адама. Я за него замуж пойду.
Так парень впервые узнал, что он очень нравится первой красавице и плясунье Еве. Свадьба состоялась в этом же 1935 году осенью. Построились молодые в деревеньке Зелёный Гай. Раньше на этом месте находилось имение помещика Аврамова. Остались от него крепкие строения, из которых новые поселенцы, построили почти 20 домов. Лес прямо примыкал к огородам. Земля здесь была хорошей; места - грибные, ягодные. С соседями разногласий не было. Вместе работали в колхозе, вместе отмечали праздники: выносили столы на улицу, раскладывали простую крестьянскую снедь, веселились до утра. Не было среди них ни драк, ни споров.
Жили Адам с Евой душа в душу. Была Ева замечательной женой и хозяйкой, Адам же оказался крепким хозяином. От их любви почти каждый год рождалось по ребёнку. Старшей Верочке уже девять лет. Адам помнил её на диво похожей на мать, но очень спокойной и тихой. Ванечка на год младше обещал вырасти хорошим помощником отцу: подражал во всём Адаму. Третьим был Тимоша, названный в честь отца Адама: родился в 1938 году. Сейчас июль 1945, значит ему семь лет. Младшенькая дочка тоже Ева. На её имени настоял сам Адам. Родилась малышка пред самой войной незадолго перед уходом Адама на фронт. С тех пор прошло четыре года. Дети, скорее всего, не узнают отца. Ну, ничего, привыкнут.
Июльское солнышко уже крепко припекало. Надев вещмешок, Адам двинулся дальше. Вроде бы и отдохнул, а сил не прибавилось. Когда окончилось Дворище, перед самыми Новосёлками спустился Лобан в придорожную канаву и вырезал из лозового куста палочку: какая-никакая, а вроде бы помощь. Время летнее, поэтому народа в деревне мало. Но его удивляло то, что те немногочисленные путники, встречая его, узнавали, но коротко здоровались, и старались поскорее уйти. Тревога поселилась в душе солдата. Сейчас вспомнилось, что в госпиталь писала ему только мать. Да и писем было всего два. О Еве и детях, при этом, она не упоминала. Сердце снова глухо забилось в груди, словно предчувствуя беду.
Открыв калитку, у самого крыльца Адам повстречал пожилую женщину с седыми волосами. Сгорбившись, она опиралась на клюку. Женщина в упор смотрела на Лобана. Не признав в ней никого из соседей, Адам вежливо поздоровался с незнакомкой и ступил на крыльцо. Вдруг сзади ему послышался такой знакомый, такой родной голос Евы:
- Я знала, что ты сегодня придёшь. Ты меня такую не узнал?
Мгновенно обернувшись, солдат стал всматриваться в лицо женщины. Сквозь глубокие морщины начал проступать облик жены.
-Ева? – ошеломлённо спросил Адам. – Это ты, Ева?
-Это Ева, - послышался голос матери.
Не веря, солдат обернулся к матери. Она подтвердила:
-Это твоя жена Ева!
Словно опасаясь споткнуться и упасть, Адам медленно приблизился к жене. Взяв в руки её лицо, солдат спросил:
-Что с тобой , Ева? А где дети?
-Там дети, - Ева показала в сторону Зелёного Гая. – Там.
Женщина отстранилась, обошла мужа и направилась в сторону калитки. Она шагала тяжело, словно несла огромный груз. Ошеломлённый Адам пошёл за ней. Рядом шла мать, молча сглатывая слёзы. Лобан понял, что случилась какая-то большая беда, но он страшился спрашивать. Ева же шла, глядя вперёд сухими глазами. Она изредка оборачивалась, как бы проверяя, идёт ли за ней муж. Но глаза её были при этом отрешёнными. Временами Ева останавливалась, и, склонившись над клюкой, некоторое время отдыхала. Затем всё также упорно продолжала идти к деревне. Когда лес расступился, перед Адамом открылась страшное зрелище: деревни не существовало. Только почерневшие трубы печей показывали, что здесь когда – то жили люди, да зеленела местами проросшая сквозь слой пепла трава.
Ева обернулась:
-Пойдём к детям, - тихо произнесла она. И снова она пошла впереди. Женщина подвела мужа к деревенскому кладбищу, которого раньше не было: покойников всегда хоронили в Новосёлках.
-Вот здесь лежит вся наша деревня, - она повела рукой, - а вот тут лежат наши дети.
-Как это случилось? – вырвалось у Адама.
- Два года назад, весной. Мы уже отсеялись, - женщина тяжело дышала, после каждой фразы переводила дыхание. - К нам пришёл твой отец помочь по хозяйству. Вдруг видим, что на краю деревни загорелся дом. Дети остались в доме, а мы со свёкром побежали на пожар. Вдруг наша соседка Елена едет на возу навстречу, во всю погоняет лошадь и кричит:
-Немцы! Скорее убегайте! Убьют!
Мы побежали обратно. Возле дома уже стояли двое немцев, рядом с ними машина такая серенькая. Они нас пропустили в дом. А когда мы с детьми и свёкром выбежали, то эти немцы стали по нам стрелять. Первой выбежала Верочка. Её и убили первой. Перед смертью она криком кричала:
-Дяденьки! Не убивайте меня! У меня папки нет!
Бежим мы, стараясь добежать до конопли. Твой отец тащит за руку Тимошу. Иванко бежит рядом со мной. Он говорит, что у меня на боку кровь. Я и не почувствовала, что меня ранили. А у меня на руках маленькая Ева. Пули над головой свистят и свистят. И эти двое немцев за нами бегут и стреляют. Потом оглянулась и вижу, что Тимоша вроде бы как споткнулся и упал. Твой отец потянул его, но после следующего выстрела сам упал на тело нашего сына. Иванко я уже не видела. Тут меня ударило в плечо, и я тоже упала и поползла. И Евочку тяну с собой. Подниму голову, а эти фашисты идут за мной, идут и в нас стреляют. Я переползла борозду. Силы меня покинули, и Евочка осталась с той стороны. Вижу, как с неё слетела шапочка, а головка стала вся красная. Губки стали жёлтые – жёлтые. Я поняла, что её тоже убили. Я знала, что и меня сейчас убьют. Поэтому я стала переползать обратно через борозду, чтобы дочурку пред своей смертью поцеловать. А сил вовсе нет. Всё тянусь я, тянусь и никак не могу…. Тут послышался ещё выстрел. Последнее, что я чувствовала, это немец приподнял меня за руку, моя голова при этом безжизненно колыхнулась. Немцы подумали, что я тоже умерла и ушли. Больше я ничего не помню.
Женщина замолчала, а потом произнесла:
-Тяжко мне. Я сяду, - Ева присела на одну из могилок.
-Когда немцы уехали, мы прибежали сюда, – продолжила рассказ мать. – Вся деревня была сожжена. И все люди были мёртвыми. А Ева оказалась живой. Одна изо всей деревни живой. Правда, вся раненая была. Очнулась Ева, когда мы хотели положить её в телегу к мёртвым. Даже смогла залезть на телегу самостоятельно. Туда мы положили Тимофея, Иванко и Тимошу маленького, и Верочку, и Евочку. Мы везли их, а за телегой тянулся след из крови. Правда, Ева выжила. Но раны её очень долго заживали. Из раны на голове долго мелкие кости выходили. Ночами часто не спала: звала то детей, то тебя. Решили все деревней не везти мёртвых в Новосёлки, а похоронить здесь - же.
Адам бросился к жене, приподнял её, гладил по седой голове, целовал, повторяя сквозь слёзы:
-Бедная ты моя, Ева!
Ева вдруг приподняла голову, взгляд её прояснился. Она тихо прошептала:
- Крепко я любила тебя, Адам! Потому и жила до сих пор, что хотела дождаться с войны. Хотела тебе сказать, что нет в смерти детей моей вины в том, что не смогла их уберечь. Вот и дождалась.
Она слабо упёрлась в грудь мужа:
-Отпусти меня, Адам! Тяжко мне… больно… душа совсем пустая. И плакать уже не могу, все слёзы выплакала за эти годы. Пришло моё время… идти…. к детям! – ноги у неё подогнулись, она выскользнула из объятий Адама. Тело женщины мягко разогнулось и застыло.
Страшный, не по-человечески громкий вопль разорвал тишину поникшего леса:
-Ева – а – а - а !!!
В груди Адама, там, где билось сердце, что – то разорвалось. Внутри стало горячо, и свет померкнул в глазах солдата.
***
Хоронили Адама и Еву назавтра после полудня почти всей деревней Новосёлки. Положили их возле детей. Когда печальные люди разошлись, в карауле остались только молчаливые печные трубы сожжённой деревни Зелёный Гай, которая так же, как и Хатынь, не смогла возродиться.
0

#9 Пользователь офлайн   Наталья Владимировна Иконка

  • Администратор
  • PipPipPip
  • Группа: Куратор конкурсов
  • Сообщений: 10 507
  • Регистрация: 26 сентября 15

Отправлено 11 февраля 2024 - 21:44

8

ЦИФРЫ

И снова я вижу себя маленьким.
Мартовское утро. Я не спешу открывать глаза и некоторое время лежу не шелохнувшись. Понимаю: на дворе солнечно, потому что тёплые лучи, проникшие сквозь щель занавески в мою комнату, ласково гладят лицо и плечи.
Немного обидно из-за того, что я вынужден буду пропустить очередные ручейки, которые вообще-то ручейками являются только для взрослых, а мне ещё только в ноябре исполнится семь. Так что для меня ручейки – это горные реки, по которым я в поисках приключений, иногда застревая на перекатах или же в неизвестно откуда взявшихся зарослях, мчусь на утлом судёнышке в неизведанные земли. Когда приходится совсем худо, специальным шестом что есть силы отталкиваюсь от берега либо камней и – дальше. Опасности подстерегают меня на протяжении всего маршрута. Кроме перекатов и подводных камней, наскочив на которые можно всерьёз разбиться, реки кишат пираньями и крокодилами. Берега населяют племена кровожадных дикарей, мечтающих заполучить меня на ужин. Камнепады то и дело грозят гибелью любому, кто дерзнёт сплавляться. Но, уверенный в своих силах, я отправляюсь в очередное путешествие, полное приключений и удивительных встреч.
Переулок, где расположен дом, в котором я живу, с обеих сторон зажат улицами асфальтированными. По ним постоянно движутся автомобили, и даже автобусы ходят. У нас довольно тихо, если не считать детских голосов, велосипедов с различным количеством колес, на которых обладатели этих самых голосов ездят, радостных возгласов от очередного забитого мяча, ловко пойманного в воздухе чижа либо споров, возникающих по совершенно разным поводам.
Асфальта в нашем переулке нет, но зато есть хороший наклон, идущий от одного конца к другому. Как только снег начинает таять, вода устремляется вниз на приличной скорости, и здесь нужно не зевать: в твоём распоряжении дней пять, максимум неделя, чтобы достойно сплавиться туда, куда зовут тебя твои фантазии. Именно поэтому мне сейчас немного грустно: самый разгар сезона, а я…
Два дня назад я заболел: гуляя после детского сада, промочил ноги, и к вечеру разболелось горло, поднялась температура, наметился кашель, и пришлось пить одну нелюбимую штуку, которой мама лечит меня в дни моего «нездоровья».
- Это нутряное сало. Пей, Серёжка, а то совсем сляжешь, - говорит она, и я покорно, хотя и со слезами на глазах впихиваю в себя эту гадость несусветную.
Признаюсь честно: сейчас я готов выпить всё нутряное сало на свете, лишь бы меня отпустили погулять возле дома, но понимаю, что этого не произойдёт.
Наконец я открываю глаза и обвожу взглядом комнату, словно ища в ней что-то новое. Но нет, всё по-прежнему: моя кровать, стоящая вдоль стены, секретер возле стены напротив, окно, за которым – большой куст сирени и летняя беседка, письменный стол, стул с моей одеждой, дверной проём, выводящий в узкий коридор и комнату родителей. За ночь ничего не изменилось, сколько ни мечтай.
В тишине дома слышу, как бабушка хлопочет на кухне. Отец с матерью - на работе, старший брат - в школе, а я, будто наказанный за провинность, - в кровати. И мне становится так грустно, что почти хочется заплакать, но этому не даёт случиться бабушки голос:
- Серёжка, иди завтракать, лежебока.
И откуда она знает, что я проснулся? Бабушка всегда умеет удивлять, вот и сейчас тоже.
Кряхтя, как старичок из недавно увиденной мною сказки, сажусь на кровать, свесив ноги:
- Иду.

Сидя за столом в комнате с телевизором, оснащённым большим увеличительным стеклом округлой формы, мы пьём чай с малиновым вареньем. Это моё любимое, поэтому на какое-то время я даже рад, что заболел: в обычные дни ни бабушка, ни мама такое варенье на стол не выставляют. Крыжовниковое, яблочное, сливовое, вишнёвое – какое угодно, но не малиновое.
В самый разгар нашего чаепития, раздаётся стук в дверь, и бабушка, поставив чашку на блюдце, идёт открывать. Даже через дверь, отделявшую комнату от террасы, слышу бабушкин радостный голос:
- Коленька!
Понимая, что пришёл дядя Коля, я забываю про недоеденный бутерброд с любимым вареньем, выскакиваю из-за стола и бегу по направлению к двери. Сейчас она откроется и на пороге покажется мой друг. Мой дядя Коля.

Дядя Коля высокий и худой, всегда улыбающийся. Он наш родственник и часто бывает в нашем доме, где все его любят, и я тоже очень люблю его. Дядя Коля знает много разных интересных историй и увлекательно их рассказывает. А ещё он бывает смешным и любит возиться со мною. Наверное, потому, что своих детей у него нет.
Меня удивляет то, что бабушка всегда называет дядю Колю «Коленькой». Вот я маленький, а меня она ни разу не назвала Серёженькой, всё больше – Серёжкой. А большого взрослого мужчину – ласково Коленька.
Совсем недавно мы с дядей Колей начали изучать цифры. Он показывает их мне и учит считать, смеясь, что он ходячая арифметика и что цифры, которые он показывает, счастливые, потому что сумма первых трёх равна сумме трёх остальных. Я пока не знаю, так ли это: только-только начал изучать счёт, но уже до десяти считаю без запинки и знаю, сколько будет, если к двух прибавить три.

- Дядь Коль, а мы будем цифры складывать? – я так рад гостю, что даже не даю ему спокойно выпить чаю.
- Конечно, будем. Обязательно, - дядя Коля улыбается широкой улыбкой. Он всегда так улыбается, но глаза при этом почему-то остаются грустными.
- Серёжка, позавтракал, иди в свою комнату и ложись, - строго говорит бабушка.
По своему опыту я знаю, что с бабушкой спорить бесполезно: она у нас у доме «генерал», как шутит мама. Я нехотя выбираюсь из-за стола и семеню к себе. Мне опять становится грустно.
- Только не засыпай. Чтобы считать, голова должна быть светлая и проснутая, - слышу голос дяди Коли, и хорошее настроение возвращается. Я почти бегом преодолеваю оставшееся расстояние до своей комнаты и, вбежав в неё, ныряю в постель, на лету сбрасывая тапки.

- Сегодня, Серёжка, мы будем учиться вычитать, - начинает урок дядя Коля, разместившись на стуле. – Вот смотри. Вторая цифра какая?
- Немного подумав и найдя в нужном ящичке памяти «бесконечные баранки», я уверенно отвечаю:
- Восемь.
- Правильно, восемь. А первая?
Повторяю тот же самый приём с поиском «наклона вправо»:
- Шесть.
- Молодец. Шесть и есть. А теперь скажи, сколько нужно отнять единичек от восьми, чтобы получилось шесть?
Здесь мне приходится задуматься на подольше: вспоминаю, как стартует ракета, и веду отчёт от десяти, помогая себе, загибанием пальцев рук. Наконец добираюсь до шести и радостно выпаливаю ответ.
- Умничка, Серёжка. Вырастешь – математиком великим будешь.
Мне приятно, что дядя Коля меня подхваливает, но всё же возражаю ему:
- Дядь Коль, а я не хочу математиком. Я хочу, когда вырасту, капитаном стать.
- Капитаном?
- Да, капитаном на корабле. Путешествовать буду по всему миру.
- Что ж, очень хорошая профессия, интересная. Капитан тоже должен арифметику хорошо знать, а то можно в океане заблудиться.
- Интересно, у меня получится?
- Стать капитаном или заблудиться в океане? – дядя Коля улыбается, а затем совершенно серьёзно, как в разговоре со взрослым, добавляет. - Серёжка, запомни одно: если чего-то очень сильно хочешь, по-настоящему, то обязательно получится. Нужно только всегда верить в себя и в свои силы.
- И в волшебство?
- И в волшебство, конечно. Но только в доброе. И самую малость. В основном – в себя.
В порыве чувств я обнимаю руку дяди Коли и чувствую, как другой рукой он нежно гладит меня по голове.
О чём он думал в то мартовское утро тысяча девятьсот семьдесят второго года? Может быть, теребя мои волосы, вспоминал свои детские мечты? А может быть, войну и концлагерь, куда попал ребёнком и где получил свои «счастливые» цифры? Ответов на эти вопросы я не знал ни тогда, ни сейчас, спустя многие годы.
0

#10 Пользователь офлайн   Наталья Владимировна Иконка

  • Администратор
  • PipPipPip
  • Группа: Куратор конкурсов
  • Сообщений: 10 507
  • Регистрация: 26 сентября 15

Отправлено 11 февраля 2024 - 23:16

9

ЕЛАТЬМА

Отправились мы в путь с Южного речного вокзала. Теплоход двигался медленно - сначала по каналу, потом по Оке. В каюте было жарко и душно, слышался гул двигателя и стук его поршней. По палубе бродили скучающие пассажиры, ища то тени, то солнца, то, где ветра нет. Долго стояли в шлюзах, наблюдая как меняется уровень воды. Смотришь на стену шлюза и видишь мокрую границу. Надо ждать, когда вода дотянется до этой границы и поднимет на себе теплоход. Тогда, наконец, откроются мощные створы, и судно выйдет на речной простор.
Чтобы скоротать время, папа стал рассказывать о родном селе:
- Когда-то Елатьма была городом, но железная дорога туда не пришла, и городской статус был утерян, а население сократилось вдвое. Вообще, поселению больше восьми сотен лет. Остатки старого городища, построенного мещерами и мордвой, сейчас находят в раскопе рядом с центральным парком. Даже имя свое – Елатьма - поселение получило очень давно, еще в двенадцатом веке: так звали правившую тогда мещерскую княжну. Два века спустя, во времена татарского ига, московский князь Дмитрий Донской, тот самый герой Куликовской битвы, купил поселение у мещерского князя Александра Уковича. Примечательно, что при Иване Грозном наместником в Елатьме стал Ефстафий Пушкин – предок великого поэта. Даже сам Петр Великий, проплывая по Оке, останавливался здесь на отдых. У Елатьмы был и свой герб: улей и парус на голубом фоне. А во время войны с Наполеоном лечились в местных госпиталях тысячи русских солдат. Они вернулись в строй и выгнали французов с нашей земли.
Надо же, какая удивительная история! Моё внимание стало ускользать, а папа все говорил и говорил. Он помнил имена воевод и даты событий. Рассказывал про сплав по реке, про заводы, про ветряные мельницы, про гимназию, одну из первых в России, про храмы, монастыри, мечети и постоялые дворы. В голове толпились смутные картины старины, а мимо медленно проплывали берега. Пристани, выступив вперед, прямо в реку, готовы были принять проходившие мимо суда. Встречные теплоходы обменивались длинными и короткими гудками. В стороне от фарватера сновали лодки – и гребные и моторные. Покачивались на волнах бакены. Пахло свежестью и немного тиной от речной воды.
Наконец, ранним утром, с головной болью от постоянного гула, наполнявшего нашу каюту, мы подошли к цели. Туман еще не развеялся, было слегка зябко, но уже ощущалось подступающее тепло летнего дня. Спустившись по сходням и пройдя по покачивающимся мосткам, мы ступили, наконец, на твердую землю и поднялись по дорожке, которая довольно круто взбиралась на высокий берег, где раскинулось село, утопающее в вишневых и яблоневых садах.
Приняли нас у себя папины дядя и тетя. Дядя Ваня и тетя Таня. Дом у них довольно просторный, очень уютный и ухоженный. Спаленки небольшие, вместо дверей - в проёмах тканевые занавески на веревочке. На красиво застеленных кроватях с подзорами, пышные перины и горы пуховых подушек. Над каждой кроватью коврик. На одном – гордый бежевый олень среди деревьев, на другом – три богатыря. На окнах - белые занавески, отделанные мережкой и вышивкой. На подоконниках – цветы в горшках.
Именно в этом доме жил папа в детстве.
Дядя Ваня - родной брат папиной мамы и моей бабушки Анастасии. Два их брата погибли на войне, а бабушка умерла, когда я была совсем маленькой.
На стене фото родни. Просматриваются фамильные черты, с явной примесью татарской крови. Папа внешне тоже в эту родню, а молчаливостью и обстоятельностью – в родню своего отца, Ивана Ивановича. Я тоже сильно похожа бабушку Анастасию. У меня от нее много и в характере: все черти – мои.
А вот фото хозяев военных лет. Тетя Таня была медсестрой в госпитале и выходила дядю Ваню после тяжелейшего ранения. С тех пор они вместе. Дядя Ваня тоже медик. Оба они работали в местной больнице до самой пенсии. У них двое детей: сын, кстати тоже Иван, пошел по военной части и живет где-то в далеком гарнизоне, а дочка Женя - с родителями. Мне она доводится двоюродной теткой, хотя старше всего на два года.
Дядя Ваня и художник и рыболов и мастер на все руки. В простенках развешены его картины. Главный герой сюжетов - рыбак, который то закидывает удочку, то, замерев, глядит на поплавок, то вытаскивает рыбку. На буфете расставлены искусно сшитые им же из красочных открыток пузатые шкатулки. В них хранятся всякие мелочи.
За домом большой фруктовый сад и ухоженный огород. В большом сарае - всякий инструмент и рыбацкие снасти. В тени плодовых деревьев пристроилась летняя кухня. Здесь семья обедает, и здесь же тетя Таня занимается консервацией и варит варенье и, конечно, делает яблочное повидло. В углу стоит бочонок с солеными огурчиками.
После обильного и вкусного завтрака Женя ведет нас с мамой в краеведческий музей при доме культуры. Мы рассматриваем окаменелости юрского периода, собранные в окрестностях, потом найденные при раскопках Елатомского городища орудия труда, оружие и украшения. В следующем зале - интерьер купеческой комнаты девятнадцатого века. Можно рассмотреть предметы быта и одежды жителей уезда. Подумать только – так одевались дядя Ваня и бабушка Анастасия в юности. В следующем зале заводят старенький патефон: здесь экспозиция, посвященная революции.
Мне же больше всего нравится слушать патефон:
- Всё, что было, всё, что ныло, всё давным-давно уплыло…
Мама говорит, что поёт Петр Лещенко. Я раньше не слышала, но как в тему.
Возвращаемся к обеду, после которого меня уложили на пуховую перину отдохнуть перед рыбалкой. Чувствую себя принцессой из сказки.
Ближе к вечеру, под предводительством дяди Вани, спускаемся к реке.
На траве кверху днищем лежит лодка. Мужчины переворачивают и спускают ее на воду. Лодка плоскодонная и довольно большая. Встали на якорь за селом, под высоким берегом. Здесь приличная глубина и есть надежда на солидный улов. Нанизали на крючки наживку, забросили удочки.
Над водой стремительно летают ласточки. Хорошо видны их гнезда – дырки, проделанные в практически отвесной глинистой стене.
Ждём клёва на вечерней зорьке.
Мама любит рыбачить, как и мужчины, а мне скучновато. Поплавок не подает сигналов о поклёвке, и я смотрю на птиц, на воду и на закат. Но вот начало темнеть и поплавки задергались. Скормив хитрой рыбе с десяток червяков, я не поймала ни одной – не дано мне вовремя подсечь. А вот папа и дядя Ваня то и дело снимают с крючка серебристую добычу, мама тоже вытянула судачка. Общего улова с избытком хватит на уху. На обратном пути мы с мамой повязали голову косынками. Это от летучих мышей, которые с легким свистом крыльев проносятся в темноте. Мысль о запутавшейся в волосах твари вызывает неприятное ощущение в области затылка. Брр…
От утренней рыбалки я отказалась: лечь к полуночи и в три утра подняться снова - может только заядлый рыбак. Почти утонув в мягчайшей перине, я крепко уснула и приоткрыла глаза лишь от крика петухов. В распахнутое окно заглянуло солнце, пробиваясь через мережки в занавеске. Зайчики запрыгали по лицам богатырей, сурово взирающих с ковра на стене. Какое счастье, что ещё рано. Окончательно просыпаюсь, когда ходики на стене показывают десять.
В доме пусто. Выхожу в сад, умываюсь у рукомойника и иду в летнюю кухню, где тетя Таня уже приготовила из вчерашнего улова уху и теперь накрывает на стол - скоро вернутся рыбаки.
После еды старшие отдыхают, а мы с моей тётей Женей идем гулять по селу. Перед каждым домом палисадник в цветах, рядом с калиткой лавочка. Ближе к центру сохранилось много каменных купеческих домов. Проходим мимо живописных развалин храма. Старинные торговые ряды, построенные по проекту како-то знаменитого итальянского архитектора, потихоньку ветшают: в девятнадцатом веке в Елатьме собиралась в конце лета Предтеченская ярмарка. Собиралась вплоть до тридцатых годов века двадцатого.
В центральном парке прекрасные липовые аллеи, танцплощадка и футбольное поле. Женя рассказывает, что на месте поля тоже был храм, но от него не осталось и следа. Парк находится на самой высокой точке поселения. Сверху прекрасный вид на Оку: плывёт белый теплоход, качаются на волнах бакены, а на другом, низком берегу, за заливными лугами синеет лес.
- С чего начинается Родина? – вопрошает из паркового динамика задушевным голосом Бернес.
Во второй половине дня отправляемся в гости к дедушке. Он живет под горой, где дома построены на высоком фундаменте, с учетом возможного подтопления. Часто по весне паводковая вода подступает под самое крыльцо, заливая на несколько дней придомовый участок и сад.
Дорога мимо дедушкиного дома ведет к пристани и паромной переправе.
После смерти бабушки Анастасии, мой дедушка, Иван Иванович, снова женился. Его новая жена, тётя Шура, хлопочет, накрывая на стол, и, попутно, жалуется на деда. Тот помалкивает. Он вообще молчун. Потом дед показывает нам свой сад, откуда через заливной луг мы подходим к самой воде. На берегу лежат лодки и пасется корова, которая поглядывает на нас влажными грустными глазами.
На следующий день идем ловить рыбу и купаться на Оку. Примерно в середине поселка начинается песчаная коса длинной в несколько километров. Она отделена от поселка заводью, а за довольно широкой перемычкой соединяющей её с сушей, следует ряд вытянутых озерец, объединенных узкими протоками. Светло-желтый мелкий песок покрывает всю прибрежную честь косы и уходит в воду. На песке можно найти необычные камешки, раковины речных мидий – перловиц, или чертов палец – спекшийся от удара молнии стержень из оплавленного песка. Местные купаются там, где коса примыкает к деревне. Мы же уходим подальше. Папа в юности здесь часто бывал. Переплывал через реку, когда купался. Мне страшно подумать, как можно переплыть Оку? До другого берега далеко – метров триста, если не больше.
Утром дядя Ваня провожает нас на паром: собираемся побывать на кордоне в лесничестве. Лесник, дядя Саша – тоже папин родственник. Он почти все лето живет в лесу. С ним выезжает на кордон и его жена тетя Паша.
Ждем, когда на паром заедут машины, потом запускают пешеходов. За полчаса пересекаем реку и причаливаем к берегу. Звонко щелкают бичами пастухи, прогоняя с дороги коров, пасущихся на заливных лугах. Дюжие дядьки затаскивают на грузовик бетоны с молоком утренней дойки. Мы сворачиваем на просеку и идем по сосновому лесу к дому лесника. Кругом видны ножки срезанных белых грибов – это доярки прошли здесь ранним утром.
На поляне, среди сосен, построена классическая изба-пятистенка из толстых брёвен. Тетя Паша первым делом усаживает нас за стол. Не помню топленого молока вкуснее, чем то, что она достала из русской печи.
С рюкзаками, удочками и корзинками идем за дядей Сашей по не истоптанному лесу. Переходим в брод протоку и устраиваемся на рыбалку у лесного озерца. Купаться в озерце нельзя, чтобы не распугать рыбу. Я валяюсь на травке в тенёчке, слушаю стрёкот кузнечиков и птичье чириканье. Потом разводим костер и готовим уху из только что пойманной рыбы. Чай завариваем из собранных по дороге листиков, веточек и травок. Всё необыкновенно вкусно: может из-за местной воды, может из-за особых лесных приправ дяди Саши.
На обратном пути собираем грибы и купаемся в протоке. Прохладная, быстрая, прозрачная вода, песчаное дно. Так бы и сидела в воде до заката.
Вечером, гуляя вокруг кордона, замечаю то там, то тут крошечные белые грибы. Отмечаю эти места. До утра грибочки подрастут, и останется только пройтись по меткам. В семь часов утра, прихватив нож и корзинку, выскакиваю из избы, но возле каждой отметки, вместо ядреной коричневой шляпки, белеет короткий столбик низко обрезанной ножки: глазастые доярки здесь уже побывали.
Три дня на кордоне пролетели незаметно, отпуск подошел к концу. В Елатьму возвращаемся вместе с дядей Сашей, который собирается проведать свою старенькую маму, оставленную на лето на хозяйстве. Мы приняли предложение переночевать перед отъездом у них в доме, расположенном недалеко от пристани: рано утром нам на теплоход.
Родители пошли за вещами, оставленными у дяди Вани, а я отправилась попрощаться с дедушкой, дом которого неподалеку. Он усадил меня в саду и напоил квасом. Я, скорее для поддержания беседы, стала просить его рассказать что-нибудь о бабушке Анастасии и о старых временах. Дед повздыхал и начал:
- Ты же знаешь, что родом я из Сасово. Фамилия наша жила там не один век. Кстати, в былые годы, когда Елатьма была городом, Сасово относилось к Елатомскому уезду. А теперь Сасово – город, а Елатьма – село. Во как бывает. Моя семья занималась выделкой и продажей кож. И после революции продолжала заниматься, пока НЭП не отменили. Жили мы в центре города в двухэтажном просторном доме. Отец – Иван Тимофеевич, три старших брата: Аким, Илья и Филлип, и сестра - Пелагея. Я ведь младшенький. Мама умерла, когда я был еще мальчишкой. Сначала вышла замуж сестра и ушла жить в семью мужа. Потом, один из братьев – Филлип - поехал по делам и исчез. Остальные оставались вместе, в родительском доме. Двое старших братьев взяли в жены подружек – двух Манечек. Уж и детишки пошли. Жили все дружно.
Дед замолчал.
- А про бабушку?
- Твоя бабушка, Анастасия, моложе меня на пять лет. Хороша была – загляденье. Я приезжал сюда к ее родителю по торговым делам. Потом посватался.
- И что?
- Выдали ее за меня, хотя и не люб я ей был.
- Против воли?
- Да. Года три она бесилась. Даже появление на свет первенца - вашего отца - её не успокоило, но потом, как Тамара у нас родилась – остепенилась. Семейная жизнь на лад пошла. Мы как раз сюда, в Елатьму приехали жить. Она стала учительствовать, а я устроился счетоводом в совхоз. Оставаться в Сасово нам было уже нельзя: семья то зажиточная - классовые враги. Братья с женами и детишками подались в Москву, мы – сюда, а отец не захотел покидать свой родной город: пошел доживать век в семью Пелагеи. Власти дом отобрали и успокоились: мы разъехались, отец – старик. Трогать не стали. Но он долго еще приходил к своему дому, садился на лавочку, и смотрел, как чужие люди входят и выходят.
Дед снова замолчал. Я была потрясена услышанным. Дед заметил мое смущение:
- Мала ты ещё. Подрастешь – поймёшь.
Больше из деда ничего вытянуть не удалось.
Ужинали в просторном доме дяди Саши. Мать его – высокая сухая и нелюдимая старуха, одетая как монашка, быстро ушла в свою комнату и заперлась. Велено было её не тревожить. Я успела одним глазком заглянуть, что там в её комнате, и увидела иконы на стене и горящую лампаду.
В доме дяди Саши красиво и просторно. Много искусно сделанной плетеной мебели: кресла, диван, столик, сундук. Сидеть на плетеном кресле жестковато, особенно неприятно моей слегка обгоревшей спине. На окнах гостиной – вышитые диковинными цветами занавески. На потолке - тканевый абажур с бахромой. На высокой деревянной спинке старинного дивана - ряд слоников. На столах, буфете, телевизоре расстелены вышитые салфетки. Даже слоники стоят на специальной кружевной салфетке. Среди парадной посуды – фарфоровые балерины. Вышитые гладью картины в простенках. В комнатах – высокие большие шкафы с покрытыми замысловатой резьбой и лаком дверцами. Почти всю мебель дядя Саша сделал сам. Просто музей.
Последнее яркое впечатление – ночевка на сеновале. Жаркий день сменился душным вечером, и в доме ложиться нам с мамой не хочется. Чтобы не кололась трава, расстилаем пляжные подстилки. Стенки сеновала раскрыты и видно звездное небо. Пахнет рекой и пряным сеном.
И вот, снова теплоход. Раннее утро. Впереди два скучных дня. Я за всю жизнь так и не поняла, чего хорошего люди находят в речных круизах? Чем заниматься? Разве только предаваться размышлениям. Я и размышляла. О дедушке и о бабушке Анастасии. О дяде Ване и его погибших на войне братьях. И о прадедушке Иване Тимофеевиче. Я с детства верила, что все, кроме белых, хотели свержения проклятого царизма. Я гордилась, что мои папа и мама воевали с фашистами. И папины двоюродные братья, дети братьев дедушки – тоже воевали. И все награждены орденами и медалями. Они – эти двоюродные братья, бывали у нас дома, и мы ездили к ним. Но оказывается прадедушку и его сыновей с детьми: с папой и вот этими самыми двоюродными братьями, просто выгнали из родного дома? Разве так можно? Каково это, всего лишиться и начинать жизнь заново? Ведь надо отпустить обиды, не держать зла, вживаться в новые обстоятельства, работать, растить детей, строить планы. И я вдруг поняла, что иначе то и нельзя. Да и на кого обижаться? Это всё равно, что обидеться на землетрясение, на испытание, ниспосланное богом и судьбой. Кстати, грех жаловаться: дядья мои вполне успешны. У них прекрасные семьи. Все получили хорошее образование. И мой папа - ученый, а мама - преподаватель в институте. Фамилия Ивана Тимофеевича не пропала, не рассыпалась в прах после революции и гражданской войны.
Неспешно катит свои воды Ока, как и сто, и двести, и тысячу лет назад. Медленно проплывают мимо то крутые, то пологие берега, леса, поля, сёла. Многие поколения людей, когда-то здесь живших, строили города и дороги, любили, страдали, растили детей, отбивались от врагов, восстанавливали разрушенное и строили заново - еще краше. Их так много – этих наших предков. Мы их наследники и должники.
На теплоходе включили музыку, и Бернес снова спрашивает у слушателей:
- С чего начинается Родина?
0

Поделиться темой:


  • 2 Страниц +
  • 1
  • 2
  • Вы не можете создать новую тему
  • Вы не можете ответить в тему

1 человек читают эту тему
0 пользователей, 1 гостей, 0 скрытых пользователей