МУЗЫКАЛЬНО - ЛИТЕРАТУРНЫЙ ФОРУМ КОВДОРИЯ: "Рояль в кустах" - новелла, острый сюжет, неожиданная развязка, юмор приветствуется ( до 30 тысяч знаков с пробелами, превышение + 10%) - МУЗЫКАЛЬНО - ЛИТЕРАТУРНЫЙ ФОРУМ КОВДОРИЯ

Перейти к содержимому

  • 2 Страниц +
  • 1
  • 2
  • Вы не можете создать новую тему
  • Вы не можете ответить в тему

"Рояль в кустах" - новелла, острый сюжет, неожиданная развязка, юмор приветствуется ( до 30 тысяч знаков с пробелами, превышение + 10%) ПРОИЗВЕДЕНИЯ СОИСКАТЕЛЕЙ ПРИНИМАЮТСЯ до 20 января 2024 года.

#11 Пользователь офлайн   GREEN Иконка

  • Главный администратор
  • PipPipPip
  • Группа: Главные администраторы
  • Сообщений: 18 238
  • Регистрация: 02 августа 07

Отправлено 12 января 2024 - 01:36

10

Бабушкино наследство
1



– «Уважаемый Василий Нефёдов!» – прочитал Васька и чертыхнулся:

– Опять эти «письма счастья»! Хоть бы раз чё дали! – почухал затылок, шею и хилую грудь, поросшую редкими волосами. – Вот откуда? откуда у этих, мать их, добродетелей моё «мыло»?

– Вась, что там? – подошла Вика и глянула из-за мужниного плеча на экран.

– От, пей клей, осатанели писатели-фантасты! Наследство обещают! Но мы не лаптем щи хлещем! Знаем, в какой руке держать вилку, а в какой котлету. Щаз, в корзину его!

– Что, опять от нотариуса любовное послание? Приглашает прогуляться за наследством?

– Таки, да! Слухай сюда:



«…Вы получили это письмо по просьбе и поручению моей клиентки Нефёдовой Алевтины, отписавшей на Ваше имя наследство…».



– А почему у неё фамилия твоя? Может, родня какая-никакая?

– Именно: никакущая! Однофамилица она, Викусь! Однозначно! Да и кто поверит нотариусу с эдакой фамилией? О! – ткнул пальцем в экран:



«… нотариус высшей категории, Людвиг Двурушников», – каково? Ещё и Людвиг! Ну, прям, как в анекдоте!



Судьба N-ного письма на имя Васьки была решена коллегиально: – «Delete»!

В жизни как бывает? – По-всякому. А ты трезво смотри! А ты не ведись! А ты слушай враки, да дели на сто.

Прошла неделя обычных будней семьи Нефёдовых, жителей села Нижние Кошолеи: Васька таксовал, Вика в прачечной при больнице рвала поясницу, пёс Булька сторожил дом, а хронически тощая вечно голодная кошка Шпрота грелась на подоконнике. Письма от Двурушникова на «мыло», если и приходили, то автоматически сепарировались в спам.

Но однажды.

Солнечным днём, когда семья собралась за кухонным столом, и дружно лепила вареники с картошкой, в дверь позвонили.

– Викусь, сиди, лепи, я открою, – поднялся из-за стола Василий, – интересно, кого на наши вареники ветром принесло.

В коридор вошёл участковый Пётр Кудыков, известный на всю округу правдоруб, резкий, как милицейский свисток, в который он свистел по любому поводу. Кудыков был строг и серьёзен. Не взглянув на вареники, он плотно оккупировал стул, нагретый Шпротой, кашлянул в кулак и раскрыл папку, которую достал из-под мышки:

– Так-так… так. Так. Василий, я по твою душу! Присаживайся. В ногах правды нет.

Заголосил за окном Булька. Опомнился, охранничек! Заорала под столом дурным мявом Шпротина. Вика выронила вареник, и он шлёпнулся в кастрюлю с кипящей водой, забрызгав плиту. У Васьки подломились ноги.

– Что ж ты, Нефёдов, не отвечаешь на письма?

– На чьи? Вы мне не писали, товарищ Куд… Куд… Кудыков.

– Кудыков! – отрезал участковый. – Не юродствуй, Василий! На твою электронную почту за последнее время пришло… – страж закона глянул в папку, – 248 уведомлений! От…

– Кого?! – хором ахнули Вика и Вася.

– От нотариуса Вольфганга… – Пётр ещё раз сверился с документом, – простите, Людвига Двурушникова!

– Так мы ж этого, композитора, – в спам!

– Нотариуса – в корзину для мусора?! – Вот твоё истинное лицо, Нефёдов!

– Какое лицо? Нормальное! Ну, не побрился с утра! Выходной же!

– Позор! Ты, Нефёдов, этот... Гемининглект!

– Кто я?! – набычился Васька.

Все живые организмы, каждая пылинка на кухне и за её пределами обратились в слух и были готовы защищать хозяев. Забытый Викой вареник с картошкой, отказываясь от спасения из кастрюли, обиженно ушёл на дно и затаился там, ожидая команды ко всплытию.

А Кудыков не унимался:

– Вижу, товарищ Нефёдов, обижен ты словарным запасом! Плюс ко всему: с утра не бреешься, письма игноришь! Всё тебе хихихы да хахахы!

Вареник разодрал на себе мучные одежды и расползся картофельной малашей по дну. Не видя выброшенного вареничного белого флага, Вика пыталась запомнить это страшное немыслимое непроизносимое слово, которым были сражены наповал и она, и Васятка.

– Так что теперь делать, товарищ Куд-Куд… – не то заикался, не то дразнился Васька.

– Пётр Петрович! – резко осадил кривляку участковый. – Что делать, спрашиваешь? Бежать, сломя голову! Сегодня последний день рассмотрения вопроса по разделу наследства! – и шлёпнул об стол широкой правозащитной ладонью. Встал навытяжку, одёрнул китель, проверил козырёк фуражки, выровнял ладонью, щёлкнул по-армейски сапогами, развернулся через правое плечо – и был таков.

За окном снова завыл Булька. Вика глядела на мужа. Муж тёр бороду. Шпрота вылезла из-под стола и запрыгнула на освободившийся стул. Тишина длилась недолго. А потом для обоих, как будто бабахнул стартовый пистолет: Вика встала к гладильной доске, Василий – к зеркалу. Оделся, обулся и рванул по назначенному адресу, нашёл нотариальную контору, предъявил паспорт при входе и направился прямиком в кабинет к Вольфгангу. Тьфу, ты, Людвигу!

В кабинете во главе стола восседал сам Двурушников, держа в руках раскрытые бумаги, справа и слева сидели незнакомые Василию мужчины и женщины. «Родственники?» – задался он риторическим вопросом. Насторожило, что все присутствующие за исключением самого нотариуса были Нефёдовы. «Откуда столько однофамильцев?» – дивился Васька.

Нотариус высшей категории зачитал последнюю волю глубокоуважаемой, почившей, незнакомой ему пожилой однофамилицы:



«Я, Нефёдова Алевтина Викторовна, находясь в здравом уме, твёрдой памяти, при ясном сознании, действую добровольно, понимаю значение своих действий и не ошибаюсь в отношении данного заявления. Настоящим завещанием делаю следующее распоряжение: ВСЁ МОЁ ИМУЩЕСТВО разделить исключительно между мужчинами и женщинами, носящими фамилию Нефёдов/а, путём случайного отбора – random...»



Далее следовал список одариваемых. Когда очередь дошла до Василия, он вздрогнул, и до него наконец-то дошло, что здесь никто не шутит и не прикалывается, как бы несуразно, нелогично не выглядела данная ситуация. Всё на полном серьёзе: бабка, её добрая воля, и его (его! Васино!) наследство.

Началась раздача «подарочных слонов». Щедрой пенсионеркой на Васькино имя была отписана лёгкая картонная коробка прямоугольной формы, размерами 30 х 20 х 5 см, обёрнутая красивой блестящей бумагой и перевязанная золотистой тонкой лентой. С припердурошным бантиком! Василий потряс коробку, – ни писку, ни шороху.

Дома, строго следуя и соблюдая все правила маскировки, они с женой занавесили окна, заперли двери, отключили из сети телевизор, вынули сим-карты из мобильных телефонов, свет не включали, переговаривались шёпотом. Василия потряхивало от страха и напряжения, противно сосало под ложечкой, потели руки. Поэтому он доверил вскрыть коробку Вике. И залюбовался трудовыми руками советской прачки: вот она развязала бант, вот уже ей поддался узел, вот она сняла финишную ленту, аккуратно скрутила её и уложила в правый карман домашнего халата. Вика волновалась не меньше мужа и высоко оценила его доверие. В кои веки он, как настоящий добытчик, принёс в дом что-то ценное. Ох… страшно…

Пришла очередь снять обёртку.

– Жаль, – восхищённо думал Вася, глядя на выверенную мелкую моторику пальцев жены, в ней умер, умер микрохирург! – а Вика уже разворачивала, разворачивала, разворачивала бумагу. До главного секрета осталось совсем чуть. Мужчина шумно вздохнул и сглотнул тошноту. Всё. Только раскрыть коробку. Напряжение достигло неимоверных величин. Оба супруга были максимально сосредоточены и собраны.

Когда осторожно, нежно, бережно (и ещё много подобных синонимов) Вика стала поднимать крышку, Васька не выдержал и схватил её за руку:

– Давай я! Мало ли, что там может быть! А, если отрава? «Старичок» какой-нибудь? – Кто?

– Этот, как его – «Мозжечок»!

– Что?! – и жена отцепилась от коробки.

Васька непослушными пальцами продолжил начатое супругой действие. Верхняя крышка поддалась и…

Взору Василия и Виктории предстала обычная видавшая виды резиновая грелка времён царя Гороха, именуемая в народе «термофор», соединённая со старой винтовой крышкой обрезком выцветшей бельевой верёвки.



2



– Гой, ты, перегной… – охнул Вася и осел на стуле. – А однофамильница, та ещё приколистка… И что с ней делать? – воззвал он к жене, потрясая в воздухе наследством.

– Что-что? Использовать, из уважения к старости и с благодарностью по назначению, – глубоко закручинилась Вика. Поначалу.

– От упаковки и то больше проку, чем от этой старой резинки. Может, бензин в неё наливать? Или тормозную жидкость?

– Ага, спирт ещё скажи! Или одеколон! Или жидкое мыло из прачечной на худой конец! – съязвила Вика.

– Давай, проверим «развал-схождение», – Васька поскрёб щетину.

– Чего? Не делай из дома станцию техобслуживания. Откатал свои кэмэ, будь добр, оставляй рабочую терминологию в прихожке на вешалке.

– Викусь, да ладно тебе, узнать охота, цела ли, может, протекает. Ставь чайник, а я телик включу и окна распахну. Задохнёмся.

Вода вскипела, Вика опустила грелку в мойку и открутила крышку, тонкой струёй направив кипяток в горлышко.

В соседней комнате Василий вставлял симку в телефон, когда услышал протяжное то ли стенание, то ли взрыд супруги, и не смог его идентифицировать. Подскочил со стула:

– Я так и знал! Ошпарилась? – залетел на кухню. Но картина была ещё более необъяснимо-пугающе-удручающая. Жена стояла, будто аршин проглотила, не запивая, с вытаращенными глазами и дико ржала, как конь Пржевальского. Вся гамма и палитра (пол-литра?) чувств были в её животном нечеловечьем реготании: в нём слышалось безумие и изумление, полное разочарование, крайняя степень недовольства, грусть с тоской и презрением ко всей своей жизни и… радостное облегчение. Придерживая бабкин сувенир за горлышко, Вика приподняла его, раскачивая над мойкой, и весёлые струйки кипятка, послушно выписывая дуги и спирали, скручиваясь и раскручиваясь, дружно устремились со дна и с боков, орошая и прошпаривая пластиковые трубы системы водопровода. Грелка издевалась над семьёй Нефёдовых, однозначно!

Васька подскочил к жене, выдернул грелку из рук, с бешенством вытряс из неё последние капли, дёрнул шпингалет окна, размахнулся и заорал, готовый швырануть дыркатое наследство псу:

– Булька! Привет от бабульки! Рви её, как Тузик!

– Нет! – гоготнула Вика и неожиданно жёстко добавила. – Не смей! Будем использовать, как систему полива нашего огородишка. Милую, домашнюю, нежную систему ирригации, – она снова задыхалась от смеха.

– На ручной тяге от сохи? На припахе?

– Опять?!

– Снова! Очнись, Вика! Хорош! Это – хрень чистейшей слезы, которой сто лет в обед! Старейшина грелкиного рода! Аксакалка, пережившая собственную хозяйку!

– Это – твоё наследство! Вникни! Неизвестная тебе женщина по какой-то неведомой нам с тобой причине отписала тебе эту… ээээ… ммм… А что, если спросить у неё самой?

Резиновая дырявая старушка прекратила податливо телепаться в мужской мозолистой пятерне, и наследник гаркнул в горлышко:

– Бабка! Как меня слышишь? Приём! – приставил к уху. – Молчит, как в гробу! В чём прикол, Вика?

– …в гробу… в гробу… – бормотала Вика, и на лице советской прачки явно читалось рождение гениальной мысли. – Да не грелку спросить, Василий, а хозяйку её, Нефёдову Алевтину!

– Ты предлагаешь ехать на…

– …спиритический сеанс! Недогадливый мой! В народе всех однофамильцев принято считать родственниками! Повязаны мы с Алевтиной путами фамилии, как ни крути!

– В народе говорят, после родственников самое неприятное – это однофамильцы! – парировал Васька.

Но, как говорится, женщина знает лучше, что нужно мужчине. А уж, начали сыпать афоризмами, так добавим до кучи Жорж Сандовский: „Чего хочет женщина, того хочет Бог“.

Или какая иная сила. Поди, разбери.



3



Покинув дом Нефёдовых, шагая строевым в сторону участка, Петро Кудыков был смурён, глубоко задумчив и испытывал странные блуждающие неловкости в теле: то затылок зачешется, и начнёт подёргиваться глаз, то между лопатками засвербит, и в животе заурчит на всю округу, то в голове зашкварчит, аж пятки зудят. Народ оглядывается. – И вам не хворать! – только и успевал отвечать на приветствия граждан участковый. Строгий не только к односельчанам, но и к самому себе, искал причину внезапно постигшей его почесухи и приходил к выводу, что просто завидует этому гологузому христараднику Ваське, у которого отродясь ничего ценного не водилось, а тут – нате! Наследство привалило! А он – ишь! В спам! Слово-то какое срамное!

Чесался и философствовал Кудыков. И снова чесался и философствовал:

– Не слабо я ему под дых! Хук! И сдулся задохлик! Наследничек. – Ать-два, ать-два! И проморгал, проскочимши милицейский участок, на автопилоте пришагамши к дому. У двери одёрнул китель, поправил козырёк и решительно нажал кнопку звонка. Пришлось изрядно подождать. Кудыков переступал с ноги на ногу, хмурился и чесался. А за дверью шуршало и шаркало, как будто издевалось. Замок щёлкнул, и дверь неохотно распахнулась. Пётр вскинул руку к фуражке и отрапортовал:

– Товарищ капитан! Участковый Кудыков прибыл!

– А, гемининглект пожаловали-с.

– Тамара? Что ты тут? – воззрился на неё Кудыков.

– Чтобы вот!– огрызнулась супруга и пошла в наступление. – С какой стати не на службе?

– Тамарочка… царица сердца моего! Это я к дому примаршировал?

– И откуда тебя задуло, участковый Пеца Кудыков?! – проход загородила супруга, главный бухгалтер с внушительным стажем и с такими же внушительными параметрами.

– "Падай ниц, о презренная, если тебе дорога жизнь!" – готово было вывалиться изо рта мужа, но он, очередной раз, победив в себе цербера, проворковал:

– О драгоценнейшая из жён, о приятнейшая из приятных, не обрушивай на блудоликого, достойного одних матюков, свой праведный гнев!

– Сардельки с корнишонами купил?

– Какие скорнишоны?

– Детские!

– Детские скорнишоны?!

– Сардельки «Мишутка»! С огурчиками! – выходила из берегов Тамара.

– Ааааа, так я ж от Нефёдовых! Дай отдышаться, радость моя! Разговор к тебе серьёзный. Совет нужен!

– А мне «Мишутка» нужен с огурками под пюрешку, – обиженно колыхала телесами жена, но поведение мужа было столь непривычным, а зрачки столь нестабильны, что любопытство, не относящееся к категории съедобного, вытеснило категорию съедобную. – Марш на кухню! Расскажешь, что стряслось, но потом…

– Так точно! – козырнул, ставший ручным, Кудыков, и приложил ладонь к пустой голове.

– Прекрасно дребезжит! – с удовлетворением констатировала Тамара, и вибрации её ослабли. Знал её Пеца, как расслабить и расположить к себе любимую, чтобы лишний раз не слышать в свой адрес обидную дразнилку "гемининглект". Откуда ей знать, как упорно он зазубривал это идиотское слово, да так, чтоб от зубов отскакивало (и ведь пригодилось же! пригодилось!), "гуглил" его, чтобы понять, что это за зверь, и с чем его едят.

Всё, всё, как на духу поведал своей большенькой половине Пеца, как звала его супруга, всё выложил. По факту, если бы не он, – не узнал бы Васька о наследстве! Чего бы тот достиг? А? Вот ответьте! Ответьте! – шиш да ни шиша! Это ведь он, он, Пётр Кудыков, надоумил обалдуя, наставил, так сказать, на рельсы и в результате сделал его богатеньким! Что, разве не так?! – шумел участковый, не проходя в дом.

– Так! Пеца, так, информация и впрямь заслуживает не только пристального, но и активного внимания с нашей стороны. С последующими действиями. Надо обдумать. Руки чешутся.

– И у тебя? – Ужаснулся Кудыков.

Да-да! Многоопытная бухгалтерша, сводившая сальдо с бульдой, как белой, так и чёрной бухгалтерии, была на короткой ноге с директорами нескольких фирм, крепко держала под контролем дела, могла выжать материальную выгоду из сухой тряпки, из кота – последние сто граммов, из пустой бутылки сорок капель, с овцы, попавшейся под горячую руку, содрать последний клок шерсти, отжать снега летом и высосать из пальца самую подробную информацию. Таки да, Тамара Львовна обладала многими способностями, которыми грех было не воспользоваться.

Большеголовая, грузная она страдала от излишнего веса и жесточайшего климакса и была старше своего супруга на долгие-долгие годы. Но не суть.

Страдая одышкой, обливаясь потом, алея щеками и шеей, обмахиваясь китайским веером, презентованным ей заказчиком вкупе с кофе и коньяком, она первой протиснулась на кухню, небрежно махнув Кудыкову, чтобы тот не мешкался и не шуркался в дверях, расположив собственные габариты на мягком просторном стуле.

Жена очень нравилась Кудыкову: строгая, собранная, аппетитная, как сдобная булка, – да не захамаешь, не всегда немногословная и умная. Настроение её колыхалось одновременно с большим уютным телом: когда супруга волновалась, оно трепетало, была спокойна – было твёрдо, что полнотелый огнеупорный красный кирпич из обожжённой глины, изготовленный в соответствии с ГОСТом 530-71, имеющий точные размеры в мм: 250 х 120 х 65 и вес: 3, 45 кг. Да, его любимая жена была таковых, ну, почти таковых объёмов! И мудрость её, заточённая необъятностью, нашла способ проследить, проконтролировать эту странную семейку однофамильцев, «избранных для дачи наследства».



4

В Кошолеях как? Что в Нижних, что в Верхних. Как в любой деревне: на одном конце чихнёшь, на другом «будь здоров!» прокричат. Не приведи, вздутие, аль кишечник заурчит, мол, пучит оного, – активированный уголь в помощь ему. На каждый чих не наздравствуешься. Зато! На завтра весь околоток будет гудеть, что у того или другого местного жителя понос от пережрачки, перепивки, а, может элементарного кишечного энтеровируса или дизентерии. И рванут к бедолаге сердобольные ходоки: своих спасать надо! И понесут страждущему, кто рисовый отвар, кто шиповник, а кто и рассольчик. К Кудыкову не пойдут, нет. Сочувствовать будут. На удалёнке. Бо, дома у него (слухами земля полнится!) своя реанимамка грозная, суровая и больно умная. И, ежели кто из сельчан решил сокрыть тайну ото всех ушей, ртов и глаз, прознает первой.

Василий и Виктория не обучались премудростям в разведшколе и были обделены как высокими чинами, так и конспираторскими навыками. Их школой была обыкновенная сельская восьмилетка, СОШ № 39 Боюньковского района, в простонародье Боюнька, одна на несколько сёл.

Бывало, спросят пацанёнка-шалопая:

– Где учишься?

С готовностью ответит:

– В Боюньке!

– А как добираешься до Боюнек?

– Дядя Вася, бывает, отвозит. Или на автобусе. Вооон, остановка!



И прослушка не понадобилась, и слежка оказалась излишней, ибо вся деревня была в свидетелях, когда Васька с Викой шумели, кричали, хохотали, открывали и закрывали с треском окна, звали пёселя, а потом игнорировали и не удостаивали лохматого хвостовилятеля внимания.

Была суббота. Вика осталась дома. Наследство наследством, но нужно в доме порядок навести. Сварить борщ, порадовать мужа. А то неловко: из-за старой драной грелки, которая свой срок отжила, она, добрая женщина, наехала на Васятку, обидела его, накричала! Не стоит эта дрантя, разрушающих семью и нервную систему, эмоций.

Василий, управляя авто, крутя баранку, беспечно напевал:

– Таксуем, сегодня мы с тобой таксуем. –

По заданию Вики ему нужно было купить газету в киоске «Союзпечати», в которой они поищут объявление гадалки или ведуньи. – Слова-то какие, кучерявые, эдакие-разэдакие. – Не думал, не гадал Василий, что пробьёт час, когда он будет морочиться о записи на приём не к врачу, а картёжнице и чернокнижнице.

После смены Василий снял с себя работу, ну, в смысле спецуху, повесил в прихожей. К нему вышла нарядная, накрашенная, умопомрачительно пахнущая капустой и сметаной, жёнушка. Ах, как наварист был борщец с мясцом! А в нём – молодая картошечка, морковка, нарезанная солнышками, тонко нашинкованный бурак и зелень! Мммм… петрушка… оооо… укроп. – Ну, не терпел Васька этот силос! Сено-солома, слева-направо. Шо в нём т а к о г о? Хрумтишь, шо тот козёл-дерезёл. Манные катышки и то съедобней. Но, ёж тырындёж! – Ел. Через не хочу. Без трындежа. Мужик. – Любил он свою стряпушку!

После обеда оба припали к объявлениям. В разделе «Эзотерика и Астрология» прочли:



Магистр чёрной и белой магии в седьмом воплощении, Агропхена Несведущая. Провожу спиритические сеансы, катаю шары, – читала Вика.



– Интересно, какие шары она катает, – задумчиво повторил Васька.

– Не ёрничай. Слушай:



Ведьма гадает, порчу-сглаз насылает.



– Короче, чур-чур, чуфырь-чуфырь. Провожу сеансы чудес с полным разоблачением! – сделал попытку пошутить мужчина, – но таинственно-сдавленный голос жены, непонятные слова уже уводили его в глубины подсознания. Он ещё дёргался, сопротивлялся, цепляясь за реальность, и продолжал задавать дурацкие вопросы:

– Викусь, а что за имя у неё? Агропхена? Несведущая – это что? Фамилия или кличка?

Вика оборвала чтение и включила философскую размышлялку:

– Думаю, Агропхена – это Аграфена, на латинский манер. В английском «пх» читается как «ф».

– Ей что, кто-то мешал или запрещал написать по-человечески: Аграфена?

– Может, нашептал. У них, ну, у магов и чародеев, такой подход: таинственно, не на поверхности, как чемодан с двумями днами. Кто в теме, докумекает, кто не в теме, не поймёт, тому скучно. Вот, как тебе сейчас.

– А за каким перепугом она «Агро,-»? – она агроном? Аграрий? – напирал Вася.

– Почти. «Агро,-» переводится, как пашня, поле, деревня.

– Значит, от сохи наша Несведущая.

– От природы. Натуральная.

– А в чём тогда она сведущая? – зеленел таксист. – Ёлы-хренёлы, то Людвиги Двурушниковы, то ведьмы, которые не в курсях.

– Вася… – сердито одёрнула Вика, дай дочитать. Не понравится, другую найдём.

– Ладно, – махнул рукой уставший Василий, – вещай.



Ко мне обращаются люди с недугами, порчами, сглазами. Те, которые обращались ко мне и знают меня, безмерно благодарны. Они знают, на что я способна. В помощниках моей силы 9 предков и 12 духов Светлых и Тёмных сил.



– Всех цветов спектра, – зевая, резюмировал Василий. Он устал. Он отпахал смену. Он заработал кровные не на подарки жене и пивко себе. На самом деле ему была глубоко до лампады Агро(а)пх(ф)ена, Несведущая концы с концами. И он не хотел обижать любимую жену, которая колготилась по дому день-деньской, орошала сад-огород. С помощью грелки или по старинке? Из треснутой лейки? И сварганила, забульбенила, замутила бесподобный борщок.

– Какой же ты толстокожий! – Услышал он. – Так что, Вась, Вааась! Будем искать другую гадалку? – выдёргивала его из лапок сна Вика.

– Телефон есть у неё?

– Вот, написан!

– Ладно, завтра позвоним, запишемся и пойдём с бабулькой отношения выяснять. Ок?

– Ок! Ок, Васятка!



5



Они: Агропхена Несведущая, Василий и Виктория Нефёдовы сидели за небольшим, круглым, покрытым тёмно-коричневой плюшевой скатертью с длинной спутанной бахромой, столиком, таким куцым, что участники спиритического сеанса упирались в колени друг друга.

Коленные чашечки госпожи магистра были неприятно остры. Казалось, женщина, как представитель рода человеческого, была во плоти только от поясницы и выше, а ниже пояса до ступней сидел скелет. Другого объяснения, по крайней мере, Василий для себя не нашёл. Коленки Викуси были тёплыми и круглыми, но вывернуться эдак, чтобы упираться в родные колени жены, не получалось никак.

На столе возлежала какая-то круглая хрень, которую Василий нарёк подкидной доской. Агропхена спросила супругов, пользовались ли они когда-либо услугами мага или ведьмы. Приняв отрицательный ответ, как вызов, провела короткий эзотерический ликбез:

– Перед вами на столе доска для спиритических сеансов, служащая для вызова душ умерших. –

От этих слов на солнечное сплетение Вики наползли чёрные тучи, и оно похолодело. Вася от подкидной доски не испытывал страха, наоборот, он представил, что с её помощью можно подпрыгнуть выше своих возможностей, и в прыжке узнать больше.

– На неё нанесены буквы алфавита, цифры от 0 до 9 и слова «да» и «нет», продолжила магистр. –

Муж и жена нашли все буквы от «а» до «я». Нашли цифры и оба слова.

– А это, – Несведущая указала на отлично отшлифованную деталь гадания – гадальная планшетка, которую используют для вызова духов во время мистических ритуалов. С её помощью я проложу мост между земным и загробным миром, то есть между бабушкой и вами.

На этом объяснения закончились. Началось оккультное действо.

Агропхена зажгла ритуальную свечу.

– Возьмёмся за руки! Закроем глаза! – приказала. Василий, итак испытывая неудобства из-за давления на ноги, не желал брать за руку ведьмачку, тем более, закрывать глаза. Но увидев, как послушно, и с какой готовностью это сделала Вика, положил свои ладони поверх ладоней жены и Агропхены. Та судорожно встряхнула рукой и зафиксировала её поверх Васькиной.

– Ну, я тебе покажу, шкода ты оккультная, – разозлился наследник, – буду подглядывать.

Свет неожиданно сам собой вырубился. Портьеры поползли одна к другой и плотно сомкнулись, свеча стала безбожно трещать и дымить, хотя движения воздуха не чувствовалось.

Несведущая начала медленно раскачиваться, всё крепче и крепче сжимая свои пальцы на запястьях Виктории и Василия.

– Мммммммм….., – мычала она, – мммммм…., – и глаза её начали закатываться.

Неожиданно мычание прекратилось, Агропхена прекратила раскачиваться, и её глаза вернулись в мир живых и адекватных.

– Кого мы вызываем? – рявкнула она.

Вздрогнула всем телом Вика. Главный наследник открыл глаза и подмигнул своей дорогой жене. Надо же поддержать пугливую душу её!

– Как зовут бабушку? – рычала магистр. Супруги молча взирали друг на друга. Что ещё? Моргали по типу: «морг, морг». Гадалка выходила из себя, но и волосы её выходили из образа благообразия. Наэлектризовались и торчали во все стороны, как иглы дикобраза. Казалось, ещё чуть, и они начнут стрелять в молчаливых супругов. Непреодолимая сила тянула их вверх и в стороны в мир невидимого и не познаваемого простыми обывателями. Туда, где толпились, готовые к общению, души усопших. А Вика и Вася глядели друг на друга и молчали. Что происходило в это время в их головах? Какие нейроны и нервные волоконца были задействованы, какие файлы обрабатывались в серых веществах мозга?

Первым открыл рот Василий. Следом Виктория. И одновременно супруги выкрикнули:

– Нефёдова Алевтина Викторовна! – и всё началось снова. Но более нервно и скомкано.

Опять они сидели, вцепившись друг другу в руки. Опять раскачивалась вперёд и назад, готовая грохнуться со стула в любой момент. Опять мычала оккультница. Опять закатала глазищи и завыла:

– Вызываю дух Алевтины! Яви себя, дух Алевтины! – и тут началось! Ходуном заходил стол, агонизируя. Загудело пространство комнаты, завыл ветрюган, и Агропхена схватила гадальную планшетку. Понравилась она Ваське, что и говорить. Вот только, как и для каких целей использовать, никак не мог придумать.

Тем временем, рука магши шарилась по подкидной доске.

– Смотрите! Читайте! Запоминайте! – заголосила Несведущая.

Василий с Викой приклонили головы, читая хором: «ПБ! ПБ! ПБ! Да!» – и всё стихло.

Шторы отлипли друг от друга и начали расползаться по углам комнаты, стол прекратил трясучку, свеча дёрнула язычком пламени, прекратила пыхтеть, как паровоз на дровах, и мирно угасла. Трое глянули в окно. За окнами чирикали воробьи, ветви деревьев были также зелены, как прежде, светило светило, и торчала чья-то наглая харя с выпученными глазами.

– Это кто? – продрав колени Ваське, стартанула из-за стола обладательница 9 предков и 12 духов. – Вот я сейчас тебе как врежу астральным каратэ! – загремела она.

И любопытная личность сдристнула.

– Ха! Disparu-кнул! – и шарахнула кулаком по Васькиной спине.



6



Побежали друг за другом дни: рабочие будни, праздники, выходные, сверхурочные. Ребята успокоились. Прекратили ломать головы над странными буквами «ПБ», которые можно было перевести, как заблагорассудится: «пёс Булька», «полубокс», «привет, батя», «правый бок», «правильный бензин», «пластиковая бутылка».

И т.д., и т.п., и пр., и пр., и пр. Etc.

Что нового произошло? – Викуся забеременела. Кстати: «первый бэби». Как вам вариант? Может, это имела в виду бабушка?

В семье участкового Кудыкова тоже по первости подбирали варианты дешифровки аббревиатуры: «полная бочка», «приколистка бабушка», «пирожное буше», «первый бакс», «последний бакс». Подбирали, подбирали да и бросили.

Как-то Вика полезла на антресоли за солёными памадырами, как звал-величал их супруг, и обнаружила героическую, легендарную грелку. Держала она её в руках, улыбалась, поглаживая округлившийся живот:

– Васятка, смотри, что нашла! –

Подошёл муж, цёмкнул Викусин животик и принял из её рук резиновую пенсионерку.

– Вась, давай, хоть верёвку ей сменим. А то этот вылинявший обрезок некрасивый, неэстетичный, вот, гляди, махрится. Фу, фу, фу неприятно… – Вика аккуратно стала развязывать старый узел, стоя на стуле, а Василий придерживал супругу:

– Вика! Спускайся, не рискуй.

– Вот-вот! Уже поддаётся!

Василий смотрел и вспоминал, как ровно год назад день в день доверил жене распаковать собственное наследство, испытывая гордость за её ловкие и цепкие пальчики.

Вика выкрутила пластмассовую крышку, стала развязывать узел, и верёвка неожиданно выскользнула из дырочки, сплошь покрытой трещинами по старости. Крышка полетела на пол, подскакивая и кружась. Васька сопроводил сей исторический факт музыкальной аранжировкой:

– Пусть ничто не вечно под луной, но...

– Вася… Вася… гляди… Ой, мамочки… что это? –

Муж, продолжая петь, рыскал по полу глазами:

– ... ни на час... в последний рааааз, –

и увидел, что крышка раскололась на две части. Между ними, как в расколотой скорлупе, отражая свет коридорной лампочки, лежал и переливался диамант.

– Бабушки святы! Правило буравчика![1]– только и вымолвил наследник.

<br clear="all"> [1] Правило буравчика (винта) гласит: Если направление поступательного движения буравчика (винта) совпадает с направлением тока в проводнике, то направление вращения ручки буравчика совпадает с направлением вектора магнитной индукции поля, создаваемого этим током.


0

#12 Пользователь офлайн   Наталья Владимировна Иконка

  • Администратор
  • PipPipPip
  • Группа: Куратор конкурсов
  • Сообщений: 10 507
  • Регистрация: 26 сентября 15

Отправлено 23 января 2024 - 16:45

11

ПОГОЖИЙ ВЕЧЕР

Карта не шла Джейкобу Холливелу. Он всю жизнь считал себя любимцем Фортуны за покерным столом, поэтому искренне недоумевал каждый раз, когда проигрывал. А делал это мистер Холливел с завидным постоянством.
– Чёртова колода ненавидит меня! – проскрипел он своим полным щебня и стекла голосом. – Снова пара жалких…
Чудовищные раскаты грома заглушили слова мистера Холливела свирепой дробью, дающей сигнал к атаке обещанному синоптиками крупнейшему за последний месяц ливню. Ханна Гласхец сидела напротив окна, в котором виднелась монструозная туча на бледном фоне сумерек.
– Не переживайте, миссис Гласхец, эта лачуга выдержит даже ураган! Мы укрывались в ней во время обстрела в такую же скверную погоду. Правда, когда сюда подоспели наши, в лачуге остались лишь я и три продырявленных тела моих сослуживцев. Ричи, Донна, Стива. Кхм… – Холливел неосознанно протянул руку к безобразному шраму на голове, укравшему часть некогда роскошных каштановых волос. – Дерьмовая сучья ночка… Ох, мистер Фодинтем, только не начинайте свои скучные лекции о сквернословии! Я уверен, что в вашем договоре с колледжем не прописано обязательство быть занудой.
Мистер Фодинтем не проронил в ответ ни слова. В круглых толстых линзах очков преподавателя литературы отражалась кривая пасть кирпичного чудовища, притаившегося за спиной Ханны, которое Холливел периодически подкармливал поленьями. Джейкоб гордился сделанным собственными руками кособоким приятелем, который не раз спасал его от холодных ночей. Скрюченные артритом пальцы Фодинтема кое-как держали пару королей и сет восьмёрок. Холливелу снова не везло.
– А ты не очень-то разговорчив, Петтер. Не против, если я всё же буду называть тебя Пит? – Дождавшись для приличия молчаливого согласия, Джейкоб продолжил: – Тебя ведь было не заткнуть, когда ты комментировал матчи премьер–лиги. Столько слов в секунду я слышал только от нашего капитана, который костерил нас на чём свет стоял. Злющий был мужик… До сих пор задаюсь вопросом: как тебя взяли на телевидение с такой картавостью? Тебе бы походить на занятия к миссис Гласхец!
Холливел скрипуче расхохотался над собственной удачной шуткой. Как правило, шутки у него были настолько же удачными, как и партии в покер. Ханна не отреагировала на колкость хозяина хижины. За свою долгую карьеру воспитателя детсада она встречала юмористов и похлеще.
Джейкоб потянулся за стаканом, чтобы прикончить остаток подозрительно мутной жидкости. Стаканы остальных сидящих за столом были нетронуты. К их счастью, пусть они этого и не осознавали. Холливел самолично готовил эту настойку для подобных званых вечеров, рьяно охраняя секрет её приготовления, который заключался в закидывании в старую засаленную банку с водкой всего, что не стухло в его самодельной яме-холодильнике.
Радушный хозяин залихватски, насколько позволили больные суставы, опрокинул стакан и так же залихватски закашлялся в унисон старым часам, принявшимся бить полночь. Холливел прочистил горло и слегка подавленно произнёс:
– Что же… пора заканчивать нашу маленькую вечеринку. Проклятье! С каждым разом становится всё сложнее, – Джейкоб устало вздохнул. – Завтра – Родительский день, к вам наверняка придут. Пора возвращаться.
Мистер Холливел по старой привычной схеме подкатил телегу, разместил гостей и взялся за полированный временем черенок лопаты. Нужно вернуть всех по местам до утра, чтобы дождь успел выровнять рыхлую землю.
0

#13 Пользователь офлайн   Наталья Владимировна Иконка

  • Администратор
  • PipPipPip
  • Группа: Куратор конкурсов
  • Сообщений: 10 507
  • Регистрация: 26 сентября 15

Отправлено 26 февраля 2024 - 20:47

12

АНГЕЛ


Ангелы хранители – это люди, которые
любили и оберегали нас при жизни.
Человек, смотрящий на небо


Наверное, я влюбился в неё именно тогда – на дне рождения друга. Это был загородный дом. На празднике собралось человек пятнадцать. Я пришёл с двумя пакетами пива. Улыбаясь, открыл дверь именинник, он же дружище с работы. Поздравление и подарок виновник торжества получил сразу, прямо на пороге. Чего тянуть?
Дом, куда меня пригласили, двухэтажный, по всему видно – дорогой и богатый. Первый этаж довольно большой, разделён на две зоны: справа от входа кухня столовая, слева – место для отдыха. В кухонной зоне во всю ширину пространства расположился стол. За ним уже вовсю веселилась шумная компания. В зоне слева – кожаный диван и стеклянный журнальный столик. Напротив – широкая плазма. Тут же рядом полки с книгами.
Я посмотрел налево, а потом направо – меня привлекла мысль усесться и почитать на удобном диване. Я направился в сторону с книжками. На полке лежали в основном старые томики, изданные ещё в Союзе. Меня охватило любопытство. Интерес был велик. Казалось, будто я нашёл клад. Со мной так бывает: вдруг хочется просто взять и залезть к кому то в его жизнь, и немного пожить ею. Странно – ещё несколько лет назад я и не думал, что буду рассматривать какие то книги. Я же не какой то задрот и ботаник. Книги – это всего лишь скучная бумага, источник радости и наслаждения для этих книжных червей и людей не от мира сего. С этими психами просто никто не хочет общаться. Вот они свои носы в книгах и держат – так я считал раньше. Но всё поменялось, когда я попал в армию. В единственном увольнительном за всю службу я купил себе маленькую книжку – Ницше «Так говорил Заратустра». Книжка жила со мной в нижнем кармане штанов. Она прошла многое – можно сказать, огонь и воду. Я изучил сие произведение вдоль и поперёк. Что то даже выучил наизусть: «Мужество – лучшее смертоносное оружие, – мужество нападающее: оно забивает даже смерть до смерти, ибо оно говорит: “Так это была жизнь? Ну что ж! Ещё раз!” Но в этих словах громко звучит победная музыка. Имеющий уши да слышит». Много раз эта фраза поднимала мой дух, когда я уже хотел сдаться. В общем, почитав про странствия Заратустры, я перешёл к Ремарку. И так пошло поехало.
Сейчас мне больше всего нравился Гюго. Его романы были полны истиной литературной красоты… Ладно, вернёмся к полке. О, вот эту серую потёртую книжку знаю – Жюль Верн, «Таинственный остров»; на обложке большой воздушный шар. Так, а это что? Насибов «Безумцы» – на обложке суровое мужское лицо. Синяя книжка – во всю обложку: «Самолёты Страны Советов». И ещё много книг, о которых я и не слышал. Перебрав ещё с минуту полку, я выбрал себе чтиво – тоненькую зелёную книжку c подклеенным скотчем корешком: «Откровенный разговор».
Там же на обложку вынесены вопросы: «Для чего мы живём?», «Что мы можем?», «Мужская работа», «Ты и она». Написал её Юрий Андреев – тоже неизвестный мне писатель… Но почему же неизвестный? Такие темы. Вечные…
Плотный шум всё ещё стоял на этаже. Я сбросил взгляд с полки с книгами в сторону стола. Один из хохмачей надрался и стал барагозить. Его обступили ребята и начали успокаивать. В особенности именинник – сегодня он не похож на офисного менеджера, сегодня он выглядел как рефери на спорном матче.

Повезло – кожаный диван свободен. Все заняты дебоширом. Прихватив «Откровенный разговор», не обращая внимания на окружающий галдёж, я присел почитать. В начале книги приводится тезис: игра в шахматы есть сама жизнь. Отстаивая короля, ты отстаиваешь свой основной жизненный ориентир. Можешь дать в жертву пешек и даже ферзя. Можно потерять всё, но не короля.
Я с вниманием учёного перечитывал этот принцип, дабы тот основательно отложился в голове. Но тут же ощутил чьё то присутствие. Вот так никому не мешаешь, а кто то приходит и портит весь настрой. Я глянул вправо – в сторону шевеления на диване – и смутился: рядом со мной сидела светловласая особа. Я сразу же вспомнил её, да и трудно забыть такую королевскую осанку. Она работала со мной в одной компании. Встречалась на лестнице и пару тройку раз во дворе здания организации. С невообразимой грацией и одновременно простотой она держала в руке яблоко. Тонкие пальцы другой руки были заняты журналом с фотографиями картин современных художников. Её шея и гладкий овал лица походили на талантливую работу скульптора. Светлые прямые волосы были собраны на затылке в хвост. Добавьте к увиденному алебастровый цвет лица, лёгкий румянец, какой бывает только у блондинок, и абсолютно правильные черты лица. Весь её вид казался отголоском античности. Мне вспомнились изображения женщин из Древней Греции и Древнего Рима… Странно: её глаза, полные синевы, стыли грустью. Даже её чёрные ресницы подрагивали с какой то плохо скрываемой меланхолией. Я задумался, держа в руках книгу и смотря в сторону девушки. Потом мой взгляд переметнулся, и я увидел блеск её помолвочного кольца. Жаль… Я моментально очнулся от мечтаний и снова уткнулся в свою книгу…

Буквально через секунду что то дёрнулось слева – это Мария, моя коллега приятельница:
– Чё сидишь тут? – воскликнула Мария, пристроившись рядом со мной. – Ты же на день рождения пришёл, а не в библиотеку. Давай ка ко всем!
– Да мне не хочется пить, – ответил я. – Там за столом водка да пиво. Ещё этот пёс сутулый нажрался, орёт что то.
– Да знаю я, чего ты тут засел! – улыбалась Мария. – Тут Катя. Я заметила, как ты пялишься на неё.
– Да неправда… – сделал я безмятежный вид. – Я просто читаю…
– Мне то не надо врать! Я вас, мужиков, насквозь вижу, – поправив очки, манерно протянула Мария. – Давно замужем и дети есть – разбираюсь немного в жизни.
– Она так хороша, как те женщины в туниках из Древнего Рима… – внезапно вырвалось у меня. – Да и она вон, смотри, с кольцом…
– Не дрейфь, действуй, – придвинулась Маша ближе. – А кольцо всего навсего помолвочное, жених ещё ничего не значит. Не проблема! – твёрдо заявила Мария.
– Слушай, она тут рядом сидит. Всё же слышит… – удивлялся я напору приятельницы.
– Да вообще пофиг! – улыбалась Мария. Очки с толстыми стёклами увеличивали её глаза, делая их просто огромными.
Мне нечего было сказать. Маша всегда была прямолинейна и умна. Так и тянуло послушаться её совета…
– Кать, вот этот парень, с книжкой, – посмотрела Мария в сторону девушки. – Он раньше нормальный был, недавно такой стал. Такой нелюдимый. – Маша плавно пододвигалась к Кате. – Он сказал, что ты на римскую знатную даму похожа. Сказал, тебе туника пойдёт. Обалдеть, вот эстет!
– Маша… Ты меня смущаешь… – отвечала девушка.
– В общем, пожалуйста, знакомьтесь и общайтесь. – Маша показала на меня рукой. – А мне домой пора. У меня, вообще то, дети, за ними приглядывать нужно.
Маша ушла с празднества. Мы с Катей остались вдвоём на диване. Правда, в тот вечер мы не обменялись ни единым словом. А шумный день рождения продолжался. Через полчаса безмолвного чтения книги я ушёл…

Прошло несколько дней. Я всё чаще сталкивался с Катей на работе. В коридорах, на лестнице. Каждый раз мне нечего было сказать ей. Я откровенно любовался простотой и элегантностью её платьев, идеально смотрящихся на стройной фигуре.
Однажды, после нервного рабочего дня, я хотел как можно быстрее напиться и пошёл в близлежащий знакомый ресторанчик. Вокруг царила осенняя отвратная тоска. Я шёл быстро, наплевательски, по лужам. Мне надо было срочно залить стресс алкоголем. Мои ноги отлично знали дорогу, так что я не особенно смотрел по сторонам. Вижу – в тридцати метрах заветная вывеска. Ускорил шаг. Дыхание вдруг сбилось… Впереди медленно шла Катя.
– Привет, – сказал я, поравнявшись с девушкой.
– Привет… – улыбнулась она добро.
– Что ты тут делаешь? – спросил я.
– А ты?
– Да так…
– И я.
Не сговариваясь, мы пошли вместе. Почти ровно, шаг в шаг. Проходим мимо вывески моего заветного ресторанчика. Странно, я больше не хотел зайти туда. Алкоголь был мне больше не нужен. Вместо этого мы просто шли по улице. В тишине, без всяких слов. Ветра не было; воздух был настолько ароматен и свеж, что его можно было пить, смакуя каждый глоток. Мокрый асфальт тротуара сияет бликами фонарей. Слева цветные вывески магазинов, справа редкая линия пожелтевших берёзок. Я заметил, как Катя довольно улыбается. Смущаясь этой близости, я то не знал, куда глаза деть, то, наоборот, смотрел на неё смело и даже с каким то вызовом. Насколько же она прекрасна!… Неловкое молчание затягивалось.
– Куда ты идёшь? – спрашиваю я.
– Просто вперёд. У меня вечерняя прогулка, – проговорила она, смотря томной лазурью.
С ней было хорошо. Будто долгая депрессия отступила и растворилась.
– Тут у меня остановка, дальше я на автобусе. Значит, пока, – сказала она, нежно улыбаясь.
– Пока… – ответил я, ощущая, как земля уходит из под ног.
Катя уехала. Я остался один у дороги в незнакомом месте. Хорошо уже то, что совсем не хотелось напиваться. Значит, завтра не будет болеть голова. Наверное, сегодня я напился обществом Кати…

На следующий день я опять встретил Катю. В коридоре, рядом со своим рабочим кабинетом.
– Привет… Вчера хорошо прогулялись, – сказал я, замявшись.
– Да. Неплохо «поболтали», – улыбалась Катя.
Дальше, после пары слов и неудобных взглядов, мы как ни в чём не бывало отправились жить своей обычной повседневностью.
Наша прошлая прогулка продолжалась минут двадцать. Мне было мало, я хотел ещё. Мне нравилось чувствовать её рядом. Нравилось смотреть на её улыбку. Мне нравился её шёлковый взгляд. Мне нравилась её статность балерины. В общем, мне нравилось в ней всё…
Я хотел ещё…
Я написал ей сообщение через соцсеть:
«Привет. Как дела? Может, пройдёмся?»
Я с нетерпением ждал ответа. Держал «на пульсе» все входящие сообщения.
«Пройтись можно. В 17:00 у выхода», – ответила она через два часа.
Сообщение заканчивалось смайликом. На душе стало приятно и спокойно. Даже коллеги заметили мой приподнятый позитивом дух в течение дня. Они дивились моим изменениям. А я пребывал на седьмом небе от счастья и выжидал заветные пять часов.
Вечерняя встреча прошла хорошо. Казалось, что мы хоть и разные, но при этом очень похожи. Что можем читать мысли друг друга. Поэтому длинные разговоры нам были ни к чему. После этого вечера мы стали видеться чаще. Сначала два раза в неделю, потом три. Потом встречались сразу после работы.
В очередную прогулку мы шли мимо давно знакомого кафе. Наш путь почему то всегда проходил рядом с ним. Кафе, как всегда, зазывало своей броской вывеской. Внутри светились приглушённые огни. Людей совсем не было. И конечно, мы решили туда зайти. В дальнем углу затемнённого помещения виднелся подсвеченный стол. За ним пристроился пухленький диванчик. Твёрдым шагом Катя прошла вперёд и заняла место. Её глаза дружелюбно приглашали присесть напротив. Не успел я понять, что к чему, так откуда ни возьмись появился моложавый официант и любезно предложил пёстрое меню в глянце. Рассмотрев внимательно чудные напитки, мы синхронно ткнули пальцы в одно и то же – бокал «Маргариты».
– Это! – воскликнула Катя.
– «Маргариту» пьют по особенному. Есть целый ритуал питья, – произнёс я задумчиво.
Кое как мы обмазали края бокалов солью. При этом рассыпали бо́льшую часть на столе. Смеясь, мы признались друг другу, что пьём «Маргариту» впервые.
Её скромный смех запечатлелся в памяти тёплым фото. Я ощутил полный жизнью момент – музыка лаунджа, жёлтый свет ламп и нас только двое. Нам хорошо, вкус счастливого мгновения… Всё происходящее походило на блаженство колдовства, магию из сказок.
Мы вышли из кафе, обдуло прохладой. Я взглянул на Катю с волнением. Может, она замёрзла? Есть ли у неё шарф? Из кармана пальто Катя вынула белый палантин и обернула им тонкую шею. Дальше мы прошли ещё немного. Опять же молча.
Подошло время прощаться. На долю секунды Катя застыла передо мной. Её взор проникал в душу. Он ослабил меня, мои глаза опустились. Взгляд наткнулся на блеск помолвочного кольца. Печаль прихватила сердце, я изменился в лице. Катя заметила это, её улыбка погасла.
– Пока… – произнёс я тихо.
– Пока… – сказала она, сделав шаг в сторону остановки.

***
Странно, раньше я натыкался на Катю внезапно и часто. Сейчас всё изменилось. Хоть мы и работаем в одном здании, но я не видел её уже с неделю. Говорят, если человек не встречается на твоём пути, значит, ты не горишь желанием его видеть. А когда хочешь встретить, думаешь о нём, то встреча неизбежна. В моём случае я мечтал увидеть её хоть на один миг… Я скучал по ней. При этом меня не переставал мучить внутренний голос, властно требовавший оставить надежды и спокойно погрузиться в свой персональный ад: «Она же почти что замужем, а значит, недоступна. Но даже если ты ей и нравишься, туда лезть нельзя. Разрушишь и её, и свою жизнь. Но…» – болело словами внутри.
Неожиданно после недельного перерыва Катя объявилась на горизонте. Мы столкнулись взглядом в конце дня. Прямо на выходе из здания нашей конторы. На лицах появилась созвучная улыбка.
– Как дела? – спросила она.
– Да никак… – ответил я.
Неосознанно, вместе мы, как и прежде, двинулись по тротуарам по нашему обычному маршруту. Шли, как всегда, почти не разговаривая. Постепенно я оживал. Вновь пропитывался долгожданной близостью дорогого мне человека.
Впереди предсказуемо показалось наше ранее облюбованное кафе. Быстрый обмен улыбками – решено, идём туда. Точно по заказу, как и в прошлый раз, там царила тишина. Наш крайний столик свободен. На этот раз мы громко, без стеснения смеялись. Мне почему то показалось, что Катя смешно ест. Она звонко тыкала вилкой по тарелке. Пыталась поймать всё время ускользающий ломтик картошки фри. Я сравнил её с самым милым дятлом на свете. Хохоча, Катя уронила вилку на пол. Потянулась за ней под стол и с грохотом шлёпнулась на пол. Теперь уже хохотали мы оба. Она так и осталась смеяться, лёжа на полу. Я как можно мягче поднял её и усадил на диван рядом с собой. Голова Кати опустилась мне на плечо. Она притихла. По мне прошлась невидимая приятная волна. Я закрыл глаза, впитывая аромат её волос.

Каждый день мы проводили вместе. Каждый день был насыщен и полон. Всё изменилось – теперь моя жизнь уже не представлялась мне вязким беспросветным несчастьем. Дни с Катей бодрили. Её сердечность и забота помогли растопить лёд, до сих пор сковывавший моё сердце. Я стал замечать больше хорошего – в людях, природе, обычных бытовых вещах, – начал чаще улыбаться. Перестал, чуть что, исходить чёрной злобой. Глубины души прояснились и наполнялись цветом радуги.

Катя без устали выводила меня в свет. Мы бродили по крафтовым кафешкам и ресторанчикам. Она показала мне всякие модные сласти – лавандовый капучино, пончики со вкусом дор блю, эклеры в золотой глазури, шоколадный фондан. Уровень моего удивления зашкаливал. Например, чего стоили мои безмерные восклицания, когда из кексика фондана медленно вытек топлёный шоколад. Катя вытаскивала меня в парки. Всю жизнь я прожил в Питере, но парки особо не посещал. Удельный парк, парк «Сосновка», Есенина… Каждый из них мы прошли полностью, неспешно. Наслаждались солнцем, природой и друг другом.

В отличие от меня, у Кати была машина. Водить она не любила, поэтому авто особо не использовала. Но после душного города душа просилась на природу, Катя садилась за руль, и мы отправлялись по пригородам – например, в Пушкин. Мы обошли весь Екатерининский парк.
– Смотри! Какой интересный дядька на скрипке играет! – воскликнула Катя.
– Какой он тебе дядька! – удивлялся я. – Серьёзный музыкант, вообще то!
Кудрявый длинноволосый музыкант как раз в это время вычерчивал смычком мелодии «Грозы» Вивальди, тем самым ещё больше одухотворяя наш дивный променад.

***
Кажется, она забыла о своём женихе. Кольцо на пальце больше не появлялось. Однажды я спросил:
– Катя, у тебя было кольцо…
– Не спрашивай. Ведь ты же мой любимый мужчина, – сказала она, целуя меня в нос.
После этого признания время, проведённое врозь, становилось для меня сплошным страданием, то же чувствовала и Катя. Поэтому было решено жить вместе. Мы взяли в аренду однокомнатную квартиру. Ремонт был не новый, но эта простота и своеобразная серость меня устраивала. Может, просто я не знал, как выглядит альтернатива. Эту альтернативу показала Катя. В нашем крохотном жилище она создала настоящий домашний уют. Купила красивые деревянные стулья. Пледы и бельё на кровать. Коврики в ванную и прихожую. Милую посуду, вазочки для цветов, ароматические свечи. Апогеем «мимишности» стал красочный поднос с ланью и воробушком. Она принесла его в один из вечеров. Держа в руках находку, улыбаясь, остановилась в коридоре. Заметив лукавую ухмылку Кати, я внимательно рассмотрел поднос и был вынужден признать: да, она несомненно грациозная и прекрасная лань, в то время как я бездомный и бесприютный воробьишка – именно так я ощущал себя в нашу с ней первую встречу.
Вместе мы пересмотрели множество семейных фильмов и мультфильмов. Каждый из них был полон доброты и волшебства. Это волшебство росло от нашего единого сердцебиения. Теперь мы засыпали в обнимку и просыпались так же в обнимку. Я уже не мог жить, не видя перед собой любящих глаз Кати.

***
Сегодня мы едем на пикник к озеру. Катя, как всегда, набрала целый пакет неведомых мне вкусняшек. Она любила баловать ими нас обоих.
– Куда ты столько набрала! Деньжищ же натратила!
– Да какая тебе разница! – улыбалась Катя. – Белка ты пухлая! – воскликнула она, дёрнув меня за щёку.
В тёплых объятьях мы неподвижно лежали на берегу. Слушали движение слабых волн и смотрели на приближающийся закат.
Мы незаметно уснули. А пока мы спали, нас искусали комары…
Время летело незаметно. Благодаря Кате я питался новыми эмоциями, новой жизнью. Она дарила себя без остатка. Говорила, как сильно любит, как ценит каждый совместно прожитый момент. Иногда, задумавшись о своём, я смотрел в окно, полностью растворившись в своих мыслях; застав меня за этим занятием, Катя на цыпочках заходила в комнату, тихо подкрадывалась и потом обхватывала мою шею руками, повисая всем телом. Я смотрел в её изумительные, лучистые глаза, видя в них любовь. Мы просто молчали, любуясь друг другом.
Всё с ней было для меня в новинку. Бывало, мы танцевали. Кружились по комнате под доносящиеся из компьютера ритмы или в полной тишине. Иногда мы ходили в клуб. Играла музыка и мелькали огни, но танцпол всегда был потухшим, людей совсем не было. Раз за разом мы взрывали эти скучные места своим азартом и весельем. Светомузыка сияла в наших глазах. Страсть во плоти. Часто в колонках звучала моя любимая песня:


Если ты со мной, я могу дышать.
Если ты со мной, жива моя душа.
Каждый новый вдох для тебя одной,
Сердце бьётся вновь, если ты со мной.

Раньше мне бы и в голову не пришло, что во мне откликнутся слова попсовой песни. В тексте отображалась вся суть моей теперешней жизни. Я не представлял, что в одночасье может появиться человек и изменить собой весь мир. Вырвать тебя из мертвецкой тоски и придать живительные цвета каждому прожитому дню.

***
Шло время, мне было тревожно за Катю – ведь теперь я видел, насколько на самом деле она загружена работой. Из за этого мне было неудобно, даже стыдно. Ведь она была всегда за рулём. Спросонок в выходной мы покупали продукты, потом Катя садилась за руль, и… мы мчались на природу – Катя за баранкой… Целый день, как таксист… Пора что то менять. «Решено!» – подумал я. Пришло время очередной попытки сдать на права. Раньше пройти экзамены не получалось. Я завалил вождение три раза кряду.
Без хорошего наката никуда. В автошколе у дома я нанял инструктора.
– Да, так, хорошо. Сейчас сцепление и тормоз, – долдонил он, играя в стрелялки на телефоне.
Пропуская неспешный поток людей, я остановился перед пешеходным переходом.
– Теперь налево. Прямая дорога будет. Можно разогнаться, – не отрывая глаз с телефона, равнодушно цедил инструктор. – Теперь переводим на вторую, третью.
Сцепление – передача, сцепление – передача. Машина набрала скорость. Одной руки мне вполне хватало уверенно держать руль.

Вдруг справа на дороге появились дети! Руль резко влево. Машина вылетела на встречку. Удар. Крики. Резаная боль. Глухая боль. Тишина. Тьма…
Свет. Во всю ширь встало белое пространство. Я вижу то, что не видели прежде глаза. Слышу то, что не воспринимали уши. Чувствую то, что не представляло сердце. Здесь не холодно и не жарко. Я не ощущаю тела. Где я? Я иду вперёд. Тут не видно ни конца, ни края…
Приближается звук. Плач. Откуда он? Вокруг никого нет. Плач становится сильнее. Женский плач. Он как будто рядом, прямо напротив. Смотрю по сторонам. Яркий свет – как же он прекрасен… Я могу наблюдать его минуты, часы, дни… Смотрю вниз – белым бело! Мягкая снежная вата…
Опять шум…
– Что происходит?! – закричал я, пытаясь разглядеть хоть что то, кроме белого цвета.
Сделав шаг в сторону звука, я будто провалился. Упал в бездонное ущелье. Мгновение – и я оказался совсем в другом месте… Всё стало не так светло и приятно. Я ощущал себя запертым, мне мало места! В жестяной коробке. В машине… Зачем я тут?!
– Верните всё как было! – надрываюсь я во весь голос.
Плач слева. Резко поворачиваю голову. Узнаю – Катя… Гнев исчез, смотрю внимательно. У неё что то в руках. Мягкая игрушка, медвежонок. Это был мой первый подарок… Катя, прижав его к себе, горько рыдала. Затем сквозь слёзы поставила медведя на пассажирское сиденье, прямо на меня, и, выехав на дорогу, надавила на газ… Её красные глаза излучали уверенность. Она мчалась уже под сто километров в час, сто двадцать, сто сорок.
– Стой! – кричу я.
Она не слышит. Впереди затор. Машина продолжает набирать скорость.
– Катя! Стой!
Её руки твёрдо держат руль. Она закрывает глаза. По щекам стремглав бегут слёзы.
– Катя! Катя! Катя! – надрываю я горло.
Она резко раскрывает глаза и давит на тормоз. Громкий визг тормозов, запах жжёной резины. Машина на перекрёстке. Впереди в упор стальной отбойник фуры. Катя смотрит будто на меня, её зрачки бегают, она ищет, но не находит… пытается увидеть, но ничего не получается. Никого. На соседнем сиденье нет медведя. Его закинуло под ноги… Катя поднимает его и смотрит в пластмассовые глаза игрушки…
– Катя! – взываю я.
Внезапный толчок. Выбрасывает меня из машины. Вырывает из привычного мира. Завис дуновеньем. И вот опять оно – бескрайнее белое море…Так хорошо, хочется спать.

***
Странно, я лежу. Беспокойно. Вижу, как барахтаются крохотные ножки в ползунках. Ворочаюсь, пытаюсь понять, где я. Туго затянут какой то шнурок на шее, очень неудобно. Что то на голове. Давит уши. Кажется, чепчик… Я вижу бортики вокруг. Я в детской кроватке. Так неудобно! Текут слюни. Сейчас я заплачу.
Сверху какие то лица. Эти двое смотрят на меня. Улыбаются. Это же мои родители… Такие молодые! Я начинаю невольно смеяться. Они щекочут меня. Я заливаюсь ещё бо́льшим смехом. Маленькие ручки пытаются защищаться от навязчивых щекоток. Кроватка качается – кажется, она движется! Я в коляске… Яркий свет, морщусь. Это что, небо сверху?! Точно – небо. Как будто я в добром сне. Мне тут нравится…
Вижу колыхание ветвей и лучи солнца. Родители катают меня, продолжают умиляться. Замечаю тут что то странное. Чем то пахнет. Чем то едким.
– Вы что?! Не чувствуете! – протестую я плачем.
Мама берёт меня на руки. Пытается успокоить.
– Газ! Сейчас задохнусь! – рыдаю я во всё горло.
Поднимаю глаза к небу, и меня тут же ослепляет солнце. Резкий нырок… Зажмуриваюсь. Упал. Не понимаю, вверх или вниз… Раскрываю глаза. Они всё ещё в слезах. Оглядываюсь в изумлении. Я могу идти, и я иду. Знакомые стены, мебель.
Я чувствую газ.
Иду по коридору. В нём мечется чья то собака. Прохожу мимо, дальше. Открываю дверь на кухню. За столом Катя. Без сознания. Её голова лежит на нашем фото.
– Катя!
Реакции нет.
– Катя!
Пытаюсь её схватить. Бесполезно. Врывается пёс, скалит зубы.
– Видишь?! Слышишь?! Лай громче, псина!
Бегу в коридор, зову собаку. Собака уже у выхода. Прохожу сквозь дверь. На лестничной площадке никого.
– Лай, глупая псина! Лай! – надрываю я голос.
Пёс лает с пеной у рта. Бешено рычит. Скребётся.
– Громче! Громче!
Собака бьётся о дверь.
Появляется соседка напротив. Сверху спускаются люди. Соседка испуганно стучит в дверь.
– Что случилось? – воскликнула женщина в страхе.
Дёргает за ручку – дверь была открыта…

Белизна. Так хочется плыть в этой белизне. Она так притягивает в свои просторы. В своё доброе море из пуха и перьев. Хочется тонуть в нём, спать…

***

Через сон, через закрытые глаза возникает образ. Чёрно белые тона негативом плёнки создали черты лица. Я очнулся. Недосып. Передо мной высотой метров в десять голова мужчины. Мышцы лица живые, сокращаются неврозом. Внимательный тёмный взгляд, вокруг глаз рваными расходящимися линиями глубокие морщины. Глаза щурятся или злятся, не понимаю… Острый нос, высокий лоб. Длинные, чуть приподнятые углом брови. Подбородок выпирает. Щёки и закрытый рот напряжены, будто сжаты зубы. Нет сил смотреть на это лицо, на эти глаза, но какая то сила словно притягивает меня, и я иду, плыву к нему.
Вижу его прошлое, вижу убийства. Вижу его кровавые руки, как он получает удовольствие. Я ненавижу его… Не могу терпеть – нестерпимая ненависть словно разрывает меня на части. Давит жуткая головная боль. Безвольно обхватываю лицо руками. Сквозь пальцы просачивается воздух. Он другой, теперь у него есть сырой привкус… Меня обдувает сильным холодным ветром. Руки ослабли, опускаются.
Я в ночном лесу. Нет, в парке. Аллея, вокруг густые деревья. Нет света. Здесь будто убита сама жизнь, здесь веет страхом… Я чувствую запах смерти – твёрдый, не дающий шанса. Иду на него. Вдали появляется знакомый силуэт, знакомая походка. Катя!.. Она совсем одна. В этой тьме. Мой шаг учащается, превращается в бег. Из черноты деревьев появляется фигура страшного человека. Он медленно движется за Катей. Бесшумно, крадучись. Я замечаю в руке человека рукоять ножа финки, лезвие спрятано в рукав кожаной куртки.
Двумя рывками поравнялся с убийцей. Разворачиваюсь, иду перед ним. Всматриваюсь. Это то самое отвратное лицо. Одним движением появляется лезвие. Я вижу, как эта «мразь» готовится. Я во власти страха. Дыхание смерти проходит сквозь меня. Страх превращается в горящую злость. Вмиг выпад головой в переносицу – удивительно, удар достиг цели, мразь падает на землю. Время замедляется.
Я бью и бью в несопротивляющееся лицо, превращая его в кашу из мяса и осколков костей. Я задыхаюсь от усталости, вкуса крови во рту и в воздухе. Поднимаюсь, оборачиваюсь, Кати уже нет…

***
Трудно стоять. Я на стуле. Он качается. «Сейчас я грохнусь!» – Смотрю вниз, какие у меня маленькие носки…
Слева и справа сёстры, совсем ещё школьницы. В белых праздничных платьишках. Сзади меня поддерживают большие ладони. Поднимаю голову – это руки отца. Стоит рядом с матерью. Тоже одеты празднично – пиджак и платье. Спереди какой то мужик. Нервничает, мельтешит, суетится.
– Улыбаемся! – вскрикнул фотограф. – Сейчас вылетит птичка!
– А я сейчас свалюсь с этого стула! – пытаюсь сказать я, сдерживая слезы. – Пустите меня!
Этот, с фотоаппаратом, недоволен.
– Одной фотографии хватит. – произнёс отец.
Он взял меня на руки и поставил на пол.
Я сразу сбегаю. Куда подальше, быстро перебирая ножками. Мчусь в другую комнату. Прячусь за диван. Я затихарился, тут меня никто не найдёт. Главное – переждать, отсидеться. Выбираю позу поудобнее – кажется, я тут надолго. Внезапный свист в коридоре. Очень громкий. Болят уши. Я прикрываю их ладошками. Звук не прекращается. Во всём теле появляется уже знакомая тяга, сейчас я снова окажусь рядом с Катей. Я очень нужен… Выхожу из укрытия. Медленно двигаюсь в сторону шума. Захожу в коридор. Ещё шаг – падение. Глубокий провал. Тянется резкая прохлада. Мягкий прорыв. Я в городе, на оживлённой улице… Ревёт гудок поезда. Я на путях.
Смотрю на стремительно приближающийся поезд. Вижу – Катя… Она идёт. Ничего не видит, не слышит. Наушники.
– Поезд! – кричу я.
Подбегаю ближе. Пытаюсь её схватить. Руки проваливаются. В лихорадке кричу в лицо. Реакции ноль…
Взгляд Кати пуст, она ни о чём не думает, ничего не замечает, просто переходит через рельсы.
В горячей панике дотрагиваюсь до её лица. Кончики пальцев чувствуют теплоту… Руки оживают. Прижимаю её к себе. Делаю шаг в сторону. Поезд с рёвом пролетает мимо. Катя застыла в моих объятьях. Смотрю ей в глаза – кажется, она видит меня… Улыбается сквозь слёзы. Я отхожу назад, её взгляд теряется. А с ним теряюсь и я.
0

#14 Пользователь офлайн   Наталья Владимировна Иконка

  • Администратор
  • PipPipPip
  • Группа: Куратор конкурсов
  • Сообщений: 10 507
  • Регистрация: 26 сентября 15

Отправлено 03 марта 2024 - 00:26

13

НЕПУТЁВЫЙ


Григорий никак не мог открыть глаза. Он уже понимал, что всё увиденное – сон, и надо только проснуться, чтобы он растаял. Но как бы он не пытался это сделать, ничего не получалось. Ему по-прежнему приходилось взбираться на высокую гору, на краю которой стояла мама. Его любимая мама. Казалось, что стоит только сильнее дунуть ветру, и она улетит вместе с ним к облакам.
Григорий просил: «Мамочка, мама, стой. Я с тобой». Но мать смотрела куда-то вдаль, не обращая внимания ни на что. Слёзы и пот перемешались на лице Григория. Они закрывали глаза. И вдруг, что-то тяжёлое разбилось о камень. Удар был такой силы, что от его грохота мужчина проснулся. Он вскочил на ноги, крича: «Прости, мама», и увидел птицу, бросавшуюся грудью на оконное стекло. От этого зрелища стало немного жутко. Вскоре птица улетела, а взгляд мужчины упал на портрет матери. Григорий подошёл к нему поближе и поцеловал.
– Как же давно я тебя не видел, мамочка. Вроде живу правильно, работаю исправно, помогаю тысячам, а для тебя времени не могу найти. Всё, хватит! Сегодня же еду к тебе, моя хорошая.
Приведя себя в порядок, позавтракав, Григорий решительно сложил дорожную сумку и отправился к машине. Не дойдя до неё метра два, остановился от резкой боли в груди. В глазах потемнело, и он упал.
Очнулся Григорий в больнице только через сутки. Белые стены больничной палаты, капельница, запах лекарств, привели его в недоумение.
– Как я здесь очутился? Или это опять жуткий сон? – спросил он невесть у кого.
– Да нет, Григорий Иванович, это не сон. Вас привезли к нам с инфарктом. Напугали вы всех. Хорошо, что рядом были люди, а то, кто знает, что могло бы случиться, – ответила медсестра.
– Но я должен ехать к матери. Она совсем старенькая и ждёт меня.
– Сначала наберитесь сил, а потом и к маме можно.
Григорий тяжело вздохнул и, ничего не ответив, закрыл глаза. Ему вспомнился родительский домик у самой реки. Как же он любил по утрам прямо от двери бежать и, расставив руки, бросаться в воду, тёплую, как парное молоко! Как любил он лежать на мягкой траве, окунаясь всем телом в холодную росу! А какими были вкусными мамины блины! Этот вкус ни с чем несравним, его нельзя ни забыть, ни перепутать с другими. Даже самые изысканные блюда меркнут перед мамиными блинами.
Вспомнил Григорий и о том, как мама догоняла его с розгой, приговаривая: «Стой, упырь, всё равно догоню. Так выпорю, что век помнить будешь чужие сливы. На всю жизнь отучу воровать». И отучила, хотя не ударила ни разу. Мама всегда обнимала его, целовала в макушку и говорила: «Как же мне стыдно, Гришка, что я такая нерадивая, что не могу одного пацана вырастить настоящим человеком». И Гришка старался. Окончил школу с отличием, институт с красным дипломом, аспирантуру. А сколько всего ещё было обучающих курсов за рубежом и дома! И работа в НИИ… В свои пятьдесят семь лет он уже доктор медицинских наук. Но ни разу об этом не написал маме. А видел её лет десять назад. Всё больше перезванивались. Да вот уже года три, как и не звонил матери – работа отнимала всё время, отпущенное на жизнь. Даже семьи своей не успел завести. А всё ради чего? Ради науки!
«И куда меня несло? Забыл о самом дорогом человеке!» – задался вопросом Григорий. Но ответа для себя не нашёл. Голова – словно пустая, і только одно слово звучало «Мама».
Выписался Григорий из больницы через три недели. Дома сразу позвонил матери, но в телефоне слышались только короткие гудки. Чувство тревоги сковало грудь. Дышать стало тяжело. Чтобы не упасть, мужчина присел на диван, подмяв под себя подушку. Стена перед глазами поехала, и чёрная бездна поглотила Григория.
Когда он очнулся, на улице совсем стемнело. Быстро собрав дорожную сумку, Григорий отправился на автовокзал. На беду, билетов не оказалось, но возвращаться домой не хотел. И, не смотря на наказ врача беречь себя от нагрузок, он поспешил в гараж за машиной. А через полчаса его «Волга» катила по широкой дороге в сторону Бреста. «Вот обрадуется, мама, когда увидит меня. Она даже не догадывается, что её Гришка сейчас сидит за рулём, не смотря ни на что. Мама, мамочка… Если бы она только знала, родная, как я соскучился», – мысленно повторял он. И вдруг вспомнил, как мама учила его ездить на велосипеде. На старом отцовском велосипеде. Она, держа руль в своих маленьких, но крепких руках, бежала рядом. А Гришка крутил педали и громко кричал: «Ура-а-а-а! Я еду!».
Он даже не заметил, в какой момент мама отпустила руль и осталась далеко позади. Да, она давно уже далеко позади всей его жизни. Григорию стало так стыдно, что из глаз покатились слёзы. Пришлось остановить машину, чтобы успокоиться.
– Вот дурак, вот недотёпа! И куда полетел среди ночи? Ничего для матери не купил, даже хлебушка не прихватил. А она так любит свежий, «Нарочанский», – выругался он.
Заехав на заправку, купил бутылку воды и шоколадку. Всё ж не с пустыми руками.
Уже совсем рассвело, когда Григорий въезжал в родную деревню. Из дворов выходили хозяйки, ведя за собой коров. Черёдами спешили к речке гуси, вытянув свои красивые белые шеи. Во всё горло кричали на подворьях петухи. И, что самое главное, в воздухе пахло молоком и теплом родины.
А вот и знакомая до боли калитка, привязанная к столбику старым армейским ремнём. Его ремнём. Григорий остановил машину, но не решался выйти из неё. Что-то мешало это сделать, мешало ступить на родную землю. Сидел и отрешённо смотрел на траву перед калиткой, высокую и пожухлую. Прошла не одна минута, прежде чем его окликнула пожилая женщина.
– Доброго утречка, Григорий Иваныч. С приездом вас, – проговорила она, наклонившись. Это была баба Маня. Выцветший платочек немного съехал с её головы, открыв правое ухо, на мочке которого висела серебряная серёжка в виде слезы. Голубая ситцевая кофточка смешно висела на сухоньком теле. Чуть помятая юбка была прикрыта вышитым передником. Старушка, скомкав его в руках, продолжила:
– И чавойта вы так долго не ехали, родимай? Лизавета Стяпановна так ждала, так ждала вас. До последнява вздоха надеилась увидить сыночка-то.
Григорий смотрел на соседку широко раскрытыми глазами и не мог поверить словам женщины.
– Как умерла? Когда? – еле выдавил из себя.
– Так уж полгода прошло, кажись, со дня похорон, касатик.
– А что же мне никто не сообщил? – чуть ли не крикнул растерянно.
– Сопчил, сопчил… Заладил одно и то ж! А куда сопчать-то? Вы, молодые, забываете о матерях, а нам так горько, что мочи нет жить, не то, что б говорить кому-нибудь об этом. Вот матерь ваша плакала только да молчала. Эх, Григорий Иваныч, Григорий Иваныч!
Баба Маня, ещё больше сгорбившись, подобрала с земли палочку и ушла домой. Григорий решительно вышел из машины. Дрожащими руками открыл калитку. Двор, заросший бурьяном, будто не пускал его. Но, растроганный мужчина, не замечая этого, быстро шёл к входной двери с большим амбарным замком. Отыскав ключ в старом резиновом сапоге, стоявшем под лавочкой, Григорий открыл его и вошёл в дом. К его удивлению, в комнатах всё было на своих местах, будто хозяйка вышла на минуточку и скоро вернётся. На большом круглом столе, накрытом белой скатертью – фотографии Григория и его маленькой сестрички, утонувшей в речке в пятилетнем возрасте. А рядом – портрет мамы. Её тёплые и добрые глаза смотрели на сына ласково. Казалось, что она улыбается. Григорий, не сдержавшись, упал на колени и горько зарыдал. Его бил озноб.
Выплакав все слёзы, опустошив душу, он поднялся, и хотел было выйти на улицу, как вдруг с полки, что висела над столом, упал конверт. Подняв его, Григорий присел на край железной кровати, застеленной вышитым мамиными руками белым покрывалом. На конверте было написано одно только слово «Сыну». Мурашки пробежали по спине Григория, руки задрожали. Но, справившись с собой, он вскрыл конверт и вытащил исписанный лист бумаги.
«Дорогой мой сыночек, – начал читать письмо Григорий, – дорогой мой Гришенька, если ты читаешь эти строки, значит, я уже с Богом. Прости, что не дождалась. Но у каждого из нас свой век. И я его уже прожила. Очень хотела тебя увидеть напоследок, да видно не судьба. Да и ты очень занят. Знаешь, сыночек, я так тобой горжусь. Каждую твою победу праздновала, как день рождения. Знаю, что ты занимаешься научной работой. Знаю, что защитил докторскую. Ты у меня такой хороший, Гришенька. Вот только волнуюсь за то, что один ты теперь остался на белом свете. Некому будет за тебя молиться по утрам, некому будет поставить свечку в церкви за твоё здравие. Если не случилось тебе завести семью, так заведи хотя бы кота. Он тебе и помурлычет, и обласкает, и разбудит на рассвете. Живи долго, сыночек. Я по-прежнему тебя люблю и обнимаю всей своей маленькой душой. И ещё. В шкафу под полотенцами лежат деньги. Я для тебя их копила. Купи себе на них путёвку в хороший санаторий и отдохни. Ведь ты не был в отпуске уже пять лет. Твоя мама.
Да, ещё, сыночек, земельку-то нашу, если сможешь, сохрани, да и дом не оставляй. Когда станет совсем невмоготу, ты сможешь вернуться в тёплое, надёжное родное гнездо. Не забижай бабу Маню. Она все эти годы была моим первым помощником».
Григорий, дочитав последние строки, прижал лист бумаги к губам и поцеловал каждое слово.
Только через три часа отправился на могилку матери. Кладбище, как и весь двор возле дома, заросло бурьяном. Пробираясь сквозь него, Григорий думал, что только здесь его место, что только он обязан привести всё в порядок. Подойдя к могиле, мужчина припал к кресту с портретом матери. Она всё также мило улыбалась, радуясь приходу сына.
Рядом мяукал невесть откуда взявшийся рыжий котёнок. Григорий сгрёб его своей большой широкой ладонью и посадил во внутренний карман пиджака. Маленькое существо сразу притихло, почувствовав тепло. Поклонившись могиле, Григорий Иваныч, со слезами на глазах, попросил:
– Прости меня, непутёвого. И спасибо тебе, мамочка. Я обо всём позабочусь. Обещаю!
0

#15 Пользователь офлайн   GREEN Иконка

  • Главный администратор
  • PipPipPip
  • Группа: Главные администраторы
  • Сообщений: 18 238
  • Регистрация: 02 августа 07

Отправлено 05 марта 2024 - 02:37


Размещение работ в номинации закончено. Прошу жюри приступить к работе.
0

Поделиться темой:


  • 2 Страниц +
  • 1
  • 2
  • Вы не можете создать новую тему
  • Вы не можете ответить в тему

1 человек читают эту тему
0 пользователей, 1 гостей, 0 скрытых пользователей