Литературный форум "Ковдория": «Триумф короткого сюжета» - реализм, рассказ о жизни - Литературный форум "Ковдория"

Перейти к содержимому

  • 2 Страниц +
  • 1
  • 2
  • Вы не можете создать новую тему
  • Вы не можете ответить в тему

«Триумф короткого сюжета» - реализм, рассказ о жизни С ссылками на издания и публикации

#1 Пользователь офлайн   GREEN Иконка

  • Главный администратор
  • PipPipPip
  • Группа: Главные администраторы
  • Сообщений: 17 972
  • Регистрация: 02 августа 07

Отправлено 23 сентября 2023 - 16:09

2019 - 2021
Все лауреаты
и дипломанты:


В 2019 году

Золотым лауреатом стала:


Ольга Набережная (Штыгашева Ольга), 1969 г.р./г. Якутск, Россия/
Ссылки на издания и публикации:

20
(с) Ольга Набережная

ТЕ, КТО РЯДОМ

Вот интересно так иногда бывает. Всю жизнь мечтаешь о собаке, а судьба тебе, в конце концов, подбрасывает такого серого, ласкового худеныша с куцым длинным хвостом и усами, пройти мимо которого ты не можешь. Или, действительно, кто-то свыше распоряжается о том, кого тебе растить-обихаживать, кем любоваться, и кто тепло и радость тебе дарить будет…
Была у меня в студенчестве собака, немецкая овчарка. Звали ее Герда, ну по-немецки чтобы звучно и хлестко звучало, решила так назвать. А училась я тогда в далеком сибирском славном городе, который стал мне практически второй родиной. Само собой, жилья своего не было, снимали на троих обшарпанную, блочную двушку. И тут мне на день рождения приносят друзья-сокурсники вот этакое чудо природы с вислыми ушами, розовым пузом и молочным запахом из беззубатой, еще не страшной пасти. А надо сказать, всегда мечтала иметь рядом надежного друга собачьего племени, чтобы и гулять вместе, и веселиться, и в огонь и в воду друг за друга. Какая-то собаческая романтика меня в отрочестве обуревала. Насмотрелась, видимо, фильмов всяких про верных и преданных псов. В подрастающем возрасте как-то не случилось мне тесно пообщаться с четвероногим зверьем. Родители не особо активно восприняли мою идею. Точнее сказать, совсем не активно. Ну как в мультике про Простоквашино – мама, в основном, против была. Причем, с той же самой мотивацией, как и мама дяди Федора.
А тут буквально сбылась мечта детства. Только что с этой мечтой делать – было непонятно. Благо, что девчонки, соседки, нормальные попались, к собакам лояльно относились, а Герда их просто обаяла своей умильной детской непосредственностью. Ну, выбора не было. Не возвращать же подарок. Да и очень мне хотелось оставить ее. Уже в мыслях представляла, как мы с ней на дрессировки ходить будем, как я ее воспитывать буду, как Герда будет спать, положив теплую тяжелую голову мне на колени. В общем, решено было оставить щенка с условием, что сама буду подтирать бесконечные по первости лужи на полу, заниматься кормлением вовремя, чтобы щен не скулил по ночам от тоски и страха и давал высыпаться моим соседкам.
Герда росла веселой и послушной девочкой. Однако издержки воспитания все же случались. Растерзанные за ночь Ленкины сапоги я с трудом, но покрыла. Сжеванное покрывало с Татьяниной кровати я тоже смогла компенсировать собственным. А вот с перчатками из лайковой кожи, отороченных норкой и лейбой «Гуччи», мне пришлось туго. Даже месячная стипендия не покрыла. И главное, я представить себе не могла, как эта хулиганка попадала в закрытые чужие комнаты. Ну, я могу понять – кожаные сапоги и перчатки в прихожке валялись, кстати, не в первый, но в последний раз. Но покрывало-то на фига жевать?! Девчонки понимали сложность и пока безвыходность этой ситуации, да и полюбили Герду, но мне-то было неудобно перед ними. А Герде это же не объяснишь, что нельзя жевать чужие вещи. Начинаешь ругать, трясти перед ее носом испорченной вещью, а она на попу сядет, голову опустит, уши свои антеннообразные к черепушке прижмет и поскуливает от сожаления. Мол, ну прости ты меня, не буду я больше так. А потом так исподволь на тебя взглянет, проверяя, сильно ли еще ее хозяйка сердита. Ну как тут не простить-то?! Ага, сами мы не местные, черт попутал. Строгих моих увещеваний хватало максимум на месяц. Ну, что поделать, дите же еще.
Время шло. Герда подрастала. Дрессировки наши проходили жестко, до усталости в ногах у меня, и неуверенности в движениях у Герды. Она уже знала все команды, охотно их исполняла и нисколько этим не тяготилась. Вообще, характер у нее был легкий, мне под стать, нам хорошо было вместе и жить, и ходить в клуб, и просто молчать. Бывало, прикорну на диванчике с книжкой или тетрадкой для конспектов, пледом ноги закутаю, светильник тьму комнатную рассекает. Герда вползет ненавязчиво в ноги, вытянет лапы, положит на них голову и дремлет, изредка приоткрывая то один глаз, то другой и мирно посапывая своей черной носопыркой. И так спокойно становилось, так умиротворенно на душе, так надежно, что я брала эту мохнатую башку в руки, утыкалась лицом в жесткий мех и замирала, ловя мгновение покоя и гармонии. Я никогда не испытывала такого единения ни с какой другой живой особью, как с Гердой. Ни до, ни после. Даже с мужем. Даже с сыном. Может, мы с ней были одной крови, как Маугли со своими друзьями? Иногда мне казалось, что Герда понимала обо мне все и во всем поддерживала, что бы я не делала. Даже когда ругала ее. Не знаю. Мне трудно сейчас это объяснить. Да, наверно, никогда и не объяснить такое…
За полтора года Герда превратилась в умную, сильную, матерую овчарку. Она платила мне за заботу и любовь любовью в сто крат большей, любовью обожательной, хотя и никогда не позволяла мне с ней особо миндальничать. Вот странно! Животные обладают так же характерами, как и люди. И так же, как у людей, они разные и своеобразные, и если вы попадете на одну волну, то вам будет уютно и комфортно вместе. Я именно так и чувствовала себя рядом с Гердой, думаю, и она тоже. Особенно она любила наши лыжные прогулки. Я брала в прокате лыжи, и мы уходили с ней за много километров в леса. И эта взрослая собачья тетка скакала, как щенок, зарываясь темным пятачком в снег, кубарем скатываясь с горок вслед за моими лыжами, повизгивая от удовольствия. Иногда, для соблюдения приличий, вставала в стойку, чутко держа нос по ветру и насторожив уши, чтобы показать, что она на чеку, и мне ничто не угрожает. Ну, умора с ней! Я ее подзадоривала, мол, Герда, чужой здесь, чужой, ищи. Она игру понимала и сразу включала тревожную кнопку – стойка а-ля Трезор на границе, шерсть дыбом на затылке, а из клыкастой пасти вырывалось: «Ауыыа». Не знаю, как переводится, но, видимо, что-то грозное, судя по голосу и положению туловища.
Одно меня напрягало в нашей жизни с Гердой. В моем присутствии нельзя было говорить на повышенных тонах и поднимать руку выше уровня плеча. На громкий разговор Герда еще реагировала лояльно, деликатно подворчевывая из-под стула или стола. Хотя, смотря на кого. На девчонок она не рыкала, понимая, что не со зла мы иногда вопили или громко рассказывали о чем-то. С руками было хуже. Стоило только поднять руку жестикулируя, или протянуть ее навстречу мне, как Герда натянутой стрелой взмывала ввысь, где бы она не была, и руку эту останавливала. Причем, знала, если человек знакомый, то неплотно захватывала, так, чисто для порядка. Но пугало это народ до икоты. Ну, представьте, такая махина выскакивает, неизвестно откуда, ощерив клыкастую пасть. Тут уж поневоле заикой станешь. И я ее этому не учила! Вот откуда в ней это взялось?! Характер, я так полагаю. Врожденное. И однажды эта ее характерность спасла мне, если не жизнь, то здоровье точно. И разлучила нас. Но разлучила по-хорошему.
Гуляли мы как-то с Гердой вечером. Ушли далеко за дома, ближе к лесополосе, чтобы народ не пугать, да и не люблю, когда какашки собачьи возле подъезда намерзают. Гуляем, палочки кидаем, Герда носится, как оглашенная, радуется прогулке, снегу, свободе передвижения. Удивительно красивое животное получилось! Я не переставала любоваться ее грациозностью, силой, какой-то животной мощью. И почти детской непосредственностью, которую она сохранила, несмотря на солидный уже по собачьим меркам возраст. Все-таки собаки – неоткрытые еще до конца существа. Как в них все это уживается? Возвращаемся. Усталые, но довольные собой и друг другом. Почти поравнялись с домами. И тут, как в плохом триллере из-за угла выходят два мужика. То ли им Герда не понравилась, то ли я понравилась, но прямой наводкой они направились к нам. Герда насторожилась. Почуяла недоброе. Слово за слово, мужички перешли в зону активных действий. Вот не надо было им это делать! Моя девочка. Она защищала меня. Как только один из несчастных протянул руку в мою сторону, практически в ту же минуту этой руки и лишился. Временно, во всяком случае. Пока он корчился на снегу, Герда присела, мелко подрагивая хвостом, и пристально уставилась на второго. Видимо, второго судьба обидела больше первого, ибо он решил, что Герда ему не помеха. Бежать бы да бежать ему. Ан, нет. Ручонки растопырил, ножонки пригнул, да так на полусогнутых и попер буром. Недалеко упер. И все это сопровождалось визгом, лаем, воплями, матерными стонами. Соседи с первого этажа вызвали милицию, и через несколько минут подъехал милицейский уазик. Герда, как порядочная леди после оплеухи английскому лорду, села возле меня, с чувством выполненного долга и без всяких сомнений в содеянном, с любопытством смотрела на то, как этих двоих забирали в машину.
Показания, объяснения, разговоры. Герда терпеливо ждала. Вот тогда-то молоденький лейтенант, кинолог, случайно оказавшийся на смене без своего звериного напарника, предложил отдать Герду в милицию на службу. Говорил, что у Герды особый дар, характер какой-то особенный собачий, когда собака опасность инстинктом чует. «Зачем вам она, - уговаривал он. - Вы же не сможете воспользоваться этим даром. Вы представьте, сколько она гадов переловит». Ну, и все в таком духе. Мне было страшно еще, после произошедшего, и только Герда вселяла в меня спокойствие своим довольным и уверенным видом. Я обещала подумать. Я думала. И понимала, что не могу ей обеспечить должную жизнь, полную опасностей и риска. Уж такой она уродилась. Ей нужны были захваты, веселые перевертыши, взрывные ситуации, кого-то спасать, на кого-то нападать. Я не могла Герде дать в будущем такую жизнь. Если только в милицию пойти служить. Месяц помаявшись, понимая характер своей собаки, жалея ее и желая лучшей жизни, я отвезла ее в вольер. Мне дали пять копеек за нее. Сказали, что нельзя бесплатно. Я до сих пор храню эту монету. О Герде потом ходили легенды. Якобы, чуть ли не матерого убийцу обезвредила, когда тот просто поднял руку с пистолетом на уровень плеча. В это я верю. Моя Герда такая и есть!
А потом защита диплома, возвращение в родной город, замужество, рождение сына. И бесконечные, бессонные ночи у кроватки, болезни, когда кажется, что с повышением градуса термометра кончается твоя вера в светлое будущее. Ну, вы сами знаете, как бывает с долгожданным первенцем.
Герда осталась воспоминанием. Незабываемым, приятным, грустным, но воспоминанием. Я искренне надеялась, что ей было хорошо, и что она нашла, наконец, себя, как люди ищут свое призвание. Потому что я твердо верила, что у Герды был человеческий характер.
Когда сын вырос из своих бесконечных соплей и кашлев, я вышла на работу. Карьера строилась. Жизнь, как говорится, удалась. Сын подрастал, второй ребенок, ему на подмогу и на радость нам, не зародился, но я понимала, что нужен еще кто-то сыну, не просто мама и папа, а тот, кто будет близок ему и душой, и телом, и мягкой, пушистой шкуркой. Моя детская тоска напоминала, что сыну нужен друг, о котором надо заботиться, чтобы рождалось в его несмышленой пока душонке чувство ответственности за кого еще, кроме себя. Да все было недосуг. Проблемы, важные и не очень, снежной лавиной подминали время и заодно душевную гармонию… Но господин Случай вмешался сам. Я доросла до замдиректора компании, и в один прекрасный день, войдя в свой кабинет, обнаружила в кресле котенка. Удивительно! Котенок! У меня в кресле! Спрашиваю у секретарши – не знает ли откуда. «Нет, не видела», - испуганно отвечает. Собралась его с перепугу, было, на улицу вытащить. Да я не разрешила. Славный котенок! Глазенки умные, голубые, а шерстка цвета кофе с молоком. Ну как такую красоту беспризорную на улицу выкинешь? Соображаю, чего с ним теперь делать-то, куда пристроить. Перекладываю его с кресла на диванчик, он лениво выгибает худую спинку, щурится и прыгает ко мне на стол. Видали, да, прыгунца? Попросила девочек принести из буфета молока и колбасы. Мой найденыш царственно, неторопливо поел, хотя было видно, что очень голоден, царственно облизнулся и взобрался опять ко мне на стол. Ну что ты будешь делать! А тут дела всякие, собрание коллектива, пришлось тащиться в актовый зал. Сижу в окружении коллег, бутылок с минералкой и стаканов. Тут Верочка, секретарша, манит меня из дверей и улыбается. «Тут ваш котенок орет. Мешает. Да и неудобно, люди вокруг». Вы не поверите! Пришлось этого нагленыша взять с собой на собрание. Улегся возле меня опять-таки на столе, хвостиком прикрылся. Народ хмыкает и по-доброму косится на это наглючее чудо-юдо. В общем, домой я с ним вернулась под мышкой.
А дома, после мучительного купания с утробным ором и попытками вырваться из моих рук, он сразу улегся в кроватке сына, застолбив территорию. Котенок выбрал себе хозяина. Мелкого пока, но для него авторитетного. Феликс с сыном играл, осторожно задевая бархатной лапкой, ел, ходил на свой горшок, когда сына сидел на своем. Спал у него в ногах колечком. А я, глядя на их идиллию, вспоминала Герду, и благодарила кошачьего бога, что дал моему сыну того, кто будет любить его до скончания дней своих, и кто научит его милосердию и любви. Не так, как люди. Намного серьезнее и крепче.


0

#2 Пользователь офлайн   GREEN Иконка

  • Главный администратор
  • PipPipPip
  • Группа: Главные администраторы
  • Сообщений: 17 972
  • Регистрация: 02 августа 07

Отправлено 26 сентября 2023 - 14:33

Серебряными лауреатами стали:

Нескоромных Вячеслав, 1958 г.р./г. Красноярск, Россия/
Ссылки на издания и публикации:




18

(с) Вячеслав Нескоромных

КАРЛ

Карл Иванович Инсберг ранним летним утром шёл привычной дорогой.
Маршрут российского пенсионера пролегал через ближайшую аптеку, в которой он покупал иногда лекарства, летний рынок с молоденькой зеленью, бойко распродаваемую словоохотливыми огородницами, и киоск со свежим хлебом и молоком.
Ночью прошёл дождь.
Прозрачные на промытом асфальте лужи выявляли неровности дорожного покрытия. Края луж были припудрены белым налётом пыльцы – пришло время цветения. У лужи скакали вальяжно голуби и суетились воробьи, – пили водицу и умывались, старательно утирая носики о яркие перья.
Карл улыбнулся. Много раз им виденные картинки радовали, как радуют ребёнка знакомые рисунки в любимой книжке.
Если жизнь – книга, то Карлу осталось дописать и перевернуть её последние страницы. Он осознавал и чувствовал это большим набухшим от работы и переживаний сердцем и всем своим большим грузным телом. Болели суставы, опухали ступни ног так, что с утра приходилось обувать очень старые разношенные туфли, которые так и числились в реестре востребованных вещей, как туфли утренние.
Так и шаркал по асфальту Карл плохо гнущимися ногами в потерявших вид туфлях, определив себя не без улыбки в число «лыжников», иронизируя по поводу собственной походки.
Пройдя привычным маршрутом с пакетом, в котором лежали теперь капли и таблетки, добытые в аптеке, пакет с хлебом и молоко, Карл не спешил в свою квартиру, полученную им давненько в панельной пятиэтажке, еще перед выходом на пенсию.
Подойдя к дому, Карл присел на лавочку под тенью деревьев.
Пискнул телефон.
Карл достал его и прочёл сообщение от жены:
–Ты где запропастился?
Не удивившись тону, невольно отметил дату на телефоне, – 14 июня.*

Работником Карл был хорошим.
Природная немецкая дисциплинированность и стремление все сделать аккуратно и в срок очень ценились. А то, что Карл практически не выпивал, делало его незаменимым работником.
Карл держался за свою работу, которую знал досконально, но не любил. Но так вот вышло, что в юные года, когда следовало решать, куда идти учиться профессии, оказался он в горном техникуме. А куда ему было податься после восьмилетки в этом сибирском шахтерском городке, в котором казалось, – как не крутись – в шахте и окажешься. Собственно для него, молодого человека со странным для русского уха именем Карл, в те послевоенные годы выживания, иного пути возможно и не было.
Где-то в глубине его сознания таилась мечта о полётах, о небе, о невероятной свободе и празднике духа.
Когда же повесткой позвали первый раз в военкомат, на вопрос военкома о желании служить, Карл неосторожно сказал:
– Хочу быть летчиком.
Военком, окинув взглядом Карла, усмехнулся и спросил:
– Ты же немец? Таких, пацан, в авиацию не берут. В пехоту если только, – грязь месить.
– Я не немец, я эстонец, – ответил Карл, глядя уже из подлобья, уловив, что дал промах, высказал то заветное, что нужно таить в себе.
– Рассказывай байки. С таким-то имечком и фамилией, – ты эстонец?
И еще раз, оглядев внимательно парнишку, добавил:
− А хоть бы и так, – хрен-то он не намного редьки слаще. Твои вон кровники до сей поры в лесах прячутся. Лесные братья, – слыхивал? Всё отстреливаются, схроны роют.
Военком нервно закурил, пуская агрессивно дым в сторону призывника.
Выйдя от военкома и проглатывая обиду, Карл вдруг сорвался с места, кинулся назад и, задыхаясь, выкрикнул в лицо опешившему офицеру:
– Вы разве не знаете, что первое кругосветное плавание, − подвиг русских моряков под руководством командора Крузенштерна совершили морские офицеры, из которых почти все были прибалтийскими немцами!
Сам Адам Иоганн фон Крузенштерн родом из Ревеля!
А Фабиан Беллинсгаузен, Отто Коцебу, – великие русские мореплаватели – прибалтийские немцы, ученики Крузенштерна!
Закончив свою, как вспышка огня, яростную речь, Карл развернулся и выбежал из военкомата, пылая лицом.
Здесь в сибирском шахтерском городке Карл оказался поздней осенью 1941 года, перебравшись вместе с мамой и её новым мужем из-под Иркутска. Там они жили на поселении, в крепкой деревне Шаманка, что ютилась одним концом вдоль реки Иркут, а другим раскинувшаяся привольно по широкому распадку, уходившему в глубину тайги.
Отец жил в лагере. Здесь возле Шаманки в отдалении у реки Каторжанки были выстроены бараки, обтянутые колючей проволокой. Заключённые были заняты заготовкой леса, сплавляя и вывозя брёвна к реке. Говаривали, что из тамошней сосны в городе делают приклады для винтовок, ящики для снарядов и патронов, а из берез – лыжи для солдат.
Отца Карл не помнил совсем. Стефан Инсберг не мог выходить за внешние пределы колючей проволоки, чтобы повидать сына. Карл помнил лишь отрывочно, как они с мамой готовились к встрече с отцом, экономя, собирали для него хлеб, сало и прикупали табак. Утром, в назначенный день, торжественно выходили в направлении лагеря и вместе с другими женщинами шли несмело в запретную зону, через шаткий мост, мимо охраны и рвущихся с поводков псов.
Мама позже рассказывала, что её муж, печной мастер и жестянщик был почти что коммунистом. Выбравшись из Кёнингсберга в Таллинн, после прихода к власти фашистов, грамотный Стефан активно взялся поддерживать местных коммунистов, а когда в Эстонию пришла Красная Армия, радовался и строил новые планы на жизнь.
Но это не спасло семью от ссылки.
Так сам Стефан, его молодая жена с трехлетним сыном оказались в Сибири, преодолев в теплушке тысячи верст по огромной стране.
Везли их поврозь.
Отец под охраной в охраняемом вагоне, а они с мамой в набитых до отказа деревянных теплушках.
Отец умер в лагере.
Здоровья молодому печнику хватило лишь на два неполных года. Придавило и изрядно помяло отца скатившимся бревном, а потом началась чахотка, харканье кровью и он быстро угас без ухода и лечения.
Отца похоронили у деревни на берегу шумного Иркута.
Сами похороны Карл немного помнил.
Запомнил, как опускали дощатый нескладный гроб и как громко застучали комья земли о ящик с телом отца.
Запомнил холмик сырой земли и установленную каменную плиту, что изготавливали сами заключенные в лагере для «своих нужд».

Карл сидел на лавочке возле подъезда своего дома и вспоминал, как его выпускника горного техникума откомандировали на север, на далекую шахту.
А куда еще направить отличника и обладателя красного диплома с таким непростым именем – Карл Инсберг?
Вспомнил, как он получал паспорт.
Метрика о рождении, что сохранилась еще с Кёнингсберга, написанная по-немецки красивым готическим шрифтом, встревожила паспортистку.
− Что за Кёнигсберг? Нет теперь такого города!
И процедила, сжав до белизны губы:
− Немчура недобитая….
Карл, не помня себя, стремительно вышел и, не забрав метрики, вернулся домой.
Вскоре, однако, его вызвали в милицию повесткой и милицейский чин, строго оглядев мальчишку, вручил ему паспорт, в котором в графе национальность стояло «немец», а местом рождения указан сибирский шахтерский городок.
Жена, с которой он сошелся на севере, сразу после знакомства, высказала недовольство его режущим слух именем.
− Карл! Что за имя для русского! Я буду звать тебя Кириллом!
Имя своё Карл менять не стал, но дома и на людях жена звала его Кириллом.
С дочерьми было проще. Для них он был просто папа. А некую нелепость ситуации с именем пережили легко, – Карл, так Карл.
Теперь вот иные времена.
Всё западное в фаворе. Младшая дочь, выходя замуж, уперлась и простую русскую фамилию мужа не взяла, – со скандалом сохранила фамилию отца. Её имя в сочетании с отчеством звучало и вовсе по-европейски − Анна Карловна Инсберг. Дочь этим бравировала, считая, что это её выделяет из толпы.
Карл много читал и думал о своём истинно родном городе Кенигсберге. Особенно его взволновал старый альбом, в котором он нашёл подробную карту и несколько старых, больших фотографий города.
На этих фото Кёнигсберг, представал как каменный современный европейский город с рекламой на фасадах домов, с мостовыми из брусчатки, каменными разводными мостами, конными экипажами с внимательными аккуратными кучерами, любопытствующими мальчишками в аккуратных костюмчиках и девочками в светлых платьицах и шляпках.
Вот через мостовую, мокрую после дождя, сразу за грохочущим трамваем, улицу переходят люди, и среди них почтенный господин заботливо держит под руку молодую стройную особу. Женщина выглядит празднично и держит над собой зонтик, – видимо дождь всё еще её беспокоил.
− Интересно? Где они, эти коренные кёнигсбергцы, по которым прокатился огненный шквал войны?
Рассматривая фотографии, Карл невольно ловил себя на мысли, что он ищет знакомые лица, может отца или мамы.
В свой родной город он так и не попал. Собравшись как-то в отпуск и наметив поездку в Калининград, вдруг получил отказ. Не нужно, мол, тебе Карл Иванович с вашей историей ехать в закрытый от внешних взоров город.
Теперь, вспоминая тот эпизод жизни, Карл почувствовал вновь обиду. Так и не стал он своим в этой стране. Теперь, конечно иные времена, и путь в родной город открыт, но стерлись в душе струны родства с местом рождения, и только память даёт знать о том, кто он и откуда. Да и путь не близкий в этот Калининград.
− Ни здоровья, ни денег не хватит, − отмела робкие его предложения жена, тут же, как обычно насупилась и молчала в ответ целую неделю без малого, как бы утверждая свою правоту.
Отступился Карл от мысли побывать в родном Кёнигсберге.
Вдруг вспомнилось Карлу, как в школе, в которую он поступил по прибытии с поселения, его, мальца, взялись дразнить местные мальчишки:
–Карл у Клары украл кораллы! и ржали во всю глотку.
Чему так неистово радовались? Ответ можно было дать один, − стая почуяла чужака.
Но постепенно привыкли, сдружились и проблема растворилась. Теперь с пацанами Карл ходил в обнимку и стал заметной приметой, несколько необычной частью стаи.
Жизнь Карла в новой семье, с отчимом не сладилась.
Отчим, служивший в лагере возле деревни Шаманка и не раз, конвоировавший его отца, присмотрел как-то среди женщин белокурую статную Марту, – маму Карла.
Взялся вертухай захаживать с подарками: то хлеб с тушенкой принесёт, то ломоть сала и головку сахара вручит.
Мама смущалась, пыталась отвадить ухажёра, стыдила, когда уже стал её лапать настырный конвоир. Но тот не унимался, а вскоре и весть принёс, что нет, мол, теперь у Марты мужа, вышла такая вот нескладуха, – то ли помер, то ли удавили на лесосеке.
Но, оказалось, отец выжил. Но вскоре добил недуг отца и тогда просиявший жених примчался уже с вестью о его состоявшейся смерти.
Мама сопротивлялась напору ухажёра, но, тем не менее, сдалась.
Согласилась и сразу понесла от нового мужа, а в означенный срок родила доченьку.
Так они и перебрались на новое место, – в шахтерский городок уже вчетвером.
В семье, если нет любви, скоро начинает лютовать злоба, коли не хватает такта и воспитания. Не получив от красавицы Марты любви и отметив, что грамотная и воспитанная женщина стесняется своего мужа, отчим стал обижать маму. Однажды, придя домой пьяным и, не добившись взаимности от Марты, отчим объявил, что её мужа тогда на лесосеке придавило бревном не случайно: это он, подкупил зеков, и те скинули брёвна на отца.
Случалось, что поглумившись над женой, отвесив пару затрещин, отчим засыпал изможденный собственной ненавистью, а ночью, очнувшись от угара, насиловал жену, сдавливая рот своей широкой ладонью, чтобы не было слышно маминых рыданий.
Мама терпела из последних сил, а когда Карл уже заканчивал техникум, тихо угасла, оставив детей наедине с извергом отцом и отчимом.
Едва дотерпев до конца учёбы, Карл с радостью отозвался на предложение ехать на далекую шахту. Пришлось оставить сестру на попечение её отца, и это была очередная горькая потеря в такой ещё короткой жизни Карла.

Снова заскулил телефон.
Теперь жена уже звонила.
Карл ответил.
Жена снова спросила о том, где он, – завтрак, мол, стынет.

Карл тяжело поднялся со скамьи и направился к подъезду.
Дома Карл нашёл большую дорожную сумку и стал собирать вещи в дорогу.
Жена с тревогой наблюдала за его сборами и, наконец, спросила:
– А ты это куда засобирался, старый?
Не дождавшись ответа, уже нервно истерически снова задала вопрос:
– Кирилл, ты куда собрался от меня?
– Я не Кирилл, я Карл, – впервые возразил ей он, – поеду на могилку к отцу и к маме. Позвали они сегодня меня.
То, как всё было сказано Карлом, подсказало женщине, что решение принято и менять его муж не будет.
На следующий день Карл стоял в дверях, и жена смиренно провожала его словами:
– Возвращайся скорее уже.


Многое изменилось у деревни Шаманка, что стоит на берегу Иркута. Дороги в асфальте, исправно работает паром на сноровистой реке, по дороге несётся поток машин. Только скала как прежде величественно громоздилась у реки, да тайга, как и ранее, простирается вокруг.
Карл перебрался через Иркут на пароме и ступил на улицу деревни, где когда-то он бегал вдоль реки, наблюдая, как зеки по реке гоняют плоты.
Пройдя вдоль реки, и не отметив ни могил, ни заборчика вдоль погоста, Карл обратился к мужчине, что удил рыбу с невысокого берега.
– Скажите, а где тут было кладбище когда-то? Не деревенское, а для ссыльных и зеков?
Оглядев неспешно Карла, мужик показал рукой на ровный берег реки еще выше по течению, где были видны вросшие в землю камни и плиты.
– Наводнение было много раз. Иркут разливается, меняет русло, вот и посмывало могилки-то. За ними охотников ухаживать не было в деревне, вот и размыло захоронение. Было такое, что кости в реке находили, а мальцы даже череп таскали по улице, пока милиция их не приструнила. А ты-то кто будешь?
–Жил здесь с мамой ребёнком. Отец здесь у меня похоронен, – ответил Карл.
– Вот оно как! – воскликнул рыбак, оглядел еще раз Карла и как-то сразу потерял интерес к приезжему.
Карл зашагал к каменным плитам, вросшим в сибирскую землю. На плитах и крестах, высеченных из камня, были видны еще едва читаемые надписи латинскими буквами. Надгробий было немного и он, прилагая немалые усилия, приподнял последнее из них, перевернул и, поливая водой из найденной на берегу пластиковой бутылки, отмыл поверхность с текстом и сразу прочёл:
Stefan G. Insberg.
10.02.1918 – 23.05.43.
– Вот мой корень, вот моя Родина, – подумал Карл.
Он помыл руки, умыл лицо в реке и, вернувшись к надгробному камню, присел рядом на сухой ствол, наполовину занесенный песком. Достал из сумки бутылку водки и простую снедь, собранную женой в дорогу. В стакан, установленный на надгробную плиту, была налита водка, а стакан покрыт куском черного пахучего хлеба с ломтиком сала. Себе Карл налил водки в крышку от термоса и, задыхаясь от слёз, выпил разом горькой обжигающей жидкости. Слезы текли как маленькие реки по щекам старого Карла и капали в крышку от термоса, на лацканы пиджака.
Карл вдруг понял, – жизнь прожита и захотелось остаться здесь, так остро затосковал он.
Но тут в кармане пискнул телефон и мир не перевернулся.
Карл достал телефон и прочёл сообщение от жены:
– Ты где у меня запропастился, Карл?

* 14 июня 1941 г. – день депортации граждан Эстонии, Литвы и Латвии в восточные области СССР.


Красноярск, 2018 г.





Галицкая Майя, 1977 г.р./г. Буда-Кошелёво, Республика Беларусь/
Ссылки на издания и публикации:

.
29

(с) Майя Галицкая

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Тётке Стасе опять не спалось. Это повторялось уже которую ночь подряд. С вечера она, намаявшись за день, вроде бы быстро и крепко засыпала, а потом, через пару часов, резко прокидывалась оттого, что ей не хватало воздуха. Она подолгу лежала неподвижно, с закрытыми глазами, пытаясь унять расходившееся сердце.
- Ну, чегой-то с тобой опять-то? - мысленно спрашивала она у своего «двигателя». - Устало, бедненько, устало. Ну, погоди-то, не части так. Тихенько, тихенько... Нема ж войны уже, не бейся, не бейся... Полтора года, как нема...
Когда бешеный пульс понемногу успокаивался, тётка Стася открывала глаза. Первое, что видела она напротив дощатого настила, служившего ей кроватью, было желтоватое в ночном мраке пятно лика Николая Угодника.
Икона была единственной вещью, которую Стася успела выхватить из уже полыхающей хаты под гогот подвыпивших немцев. Наскоро отступая, они, окружив деревню, уже не сгоняли в сарай стариков и баб с малолетними детьми. Спешно прошерстив хлевушки и вспоров последние оставшиеся в живых подушки с матрасами, фашисты подожгли деревню с четырёх сторон и, для пущего страху разрядив несколько обойм под ноги обезумевших от горя воющих баб, пошли дальше, зажимая под мышками трепыхающихся тощих кур.
Бабы, голося навзрыд, кинулись было тушить крайние хаты, но осень сорок четвёртого года была на диво сухой и тёплой, да и порывистый ветер быстро закончил дело, начатое фашистами.
В этом пожаре уцелела и старая кошка тётки Стаси - угольно чёрная, без единой белой шерстинки Васеня. Васеню ещё до войны котёнком принёс младший сын Стаси, пятнадцатилетний Алёшка. Прибежал с улицы и дрожащими руками ткнул что-то матери в подол.
- Мамк, давай возьмём кошёнка, а? Я на поле нашёл. Поглядь, какой маленький, сосун ещё, видать. Помрёт же ж.
Тётка Стася подхватила из рук сына чёрненький еле тёплый комочек. Котёнок открывал розовый беззубый ротик, но звук не шёл.
-Ай-яй, горечко ж мелкое! Так он не видит же ж, глазки больные, - закудахтала тётка. - Поди-тка, вон там за забором ромашки растут. Нарви жмени две. Только рви те, у которых сердечник вверх торчит, то лечебные будут.
Алёшка мигом принёс большую пригоршню цветков. Мать заварила их крутым кипятком и, когда взвар остыл, намочила мягкую тряпочку и долго отмачивала мордочку котёнка.
Через несколько дней отпоенный парным молоком и вымытый ромашковым отваром котёнок ожил. По традиции его назвали Васькой - как и три десятка других деревенских котов. Васька своё имя запомнил очень быстро, но за хозяина признавал только своего спасителя, Алёшку. Он никогда не тёрся об ноги ни самой тётки Стаси, ни отца, ни Алёшкиного старшего брата Петра. В руки он тоже не давался и сердито рычал, когда кто-то хотел его приласкать.
Была у кота странная привычка: как только Алёшка усаживался, Васька подходил к нему, становился на задние лапы и так, вытянувшись в струну, клал голову на колено хозяина. Стоять в таком положении, практически не шевелясь, он мог очень долго.
Ровно через год Васька благополучно принёс троих таких же чёрных, как и сам, котят. Соседки долго подтрунивали над Стасей, мол, как же ты не разглядела котячье «хозяйство»! Васька, успевший привыкнуть к своему имени, ни на каких Мурок и Катек не реагировал и так и остался Васькой, правда, в немного изменённом виде - Васеней.
За несколько часов до пожара Васеня исчезла. Выскользнула из хаты и как будто растворилась в воздухе. Как только фашисты вышли из объятой пламенем деревни, кошка тут же появилась вновь.
За всю войну и год с лишним, прошедший после, кошка ни разу не окотилась, а в последнее лето, видимо, от постоянного испуга и недоедания начала чахнуть. Почти всегда она лежала, свернувшись клубком, и широко открытыми глазами следила, как тётка Стася управлялась, наскоро швыркала самодельным веником по земляному полу и уходила работать в поле.
Нетронутой огнём того пожара в их деревне осталась одна единственная кургузая хата бабы Матрёны, по-уличному - Матруси, о которой по деревне ходили недобрые слухи. Поговаривали, что она мало того, что ведьма - гадает на картах, так ещё и раненого молодого немчонка выхаживала - притащила на себе из соседнего леса после того, как закончился скорый бой поредевшего немецкого батальона с засевшими в лесу партизанами. Когда бабы прознали, что Матруся просит молока от единственной на три окрестные деревни коровы вовсе не для советского солдата, чуть не устроили самосуд. Собравшись возле Матрусиной хаты, они колотили кулаками в хлипкие стены и требовали отдать им немчонка-вражину. Матруся, приоткрыв дверь, сначала пыталась донести до баб, что раненый немчонок совсем молодой, дитё. А потом, поняв, что соседки настроены серьёзно, распахнула дверь настежь, отошла и, уперев руки в худую поясницу, медленно проговорила:
- Ну, давайте, заходите. Давите его. Только помните, что и ваши дети у какой-нибудь немецкой бабы вот так же могут лежать.
Неожиданно обернувшись на моментально притихших баб и оглядев всю толпу, Матруся ткнула чёрным заскорузлым пальцем в тётку Стасю:
- Ты, Стася, давно похоронную получила на старшего? А мужик твой где? Погодь-ка, приползёшь ко мне ещё. И ты, Верка, - она перевела взгляд на другую женщину, - не будешь знать, куда кидаться, когда безногого привезут твоего.
Матруся закрыла хату. В гробовой тишине тонким голосом выла Стася, скомкав грязный передник и засунув его в рот. Бабы, не проронив больше ни слова, разбрелись по своим землянкам и наскоро слепленным буданам.
Тётка Стася встала, зажгла керосинку. В изножье кровати заворочалась Васеня, протяжно мяукнула. Стася попила воды из гнутой алюминиевой кружки и села на лавку, под закопчённого Николая Угодника. Минуту подумав, она вытащила из-за иконы скрученные в трубочку грязно-серые бумажки, развернула и поднесла поближе к трепыхающемуся тоненькому огоньку. «Уважаемая Анастасия Павловна! С великим прискорбием сообщаем Вам, что Ваш муж... Игнатий Васильевич пал смертью храбрых в бою под...» Дальше тётка Стася прочитать не могла - чернильные строчки расплылись под каплями её слёз ещё тогда, в сорок третьем. Дрожащими руками она разгладила похоронку, прижала к щеке, закрыла глаза. Посидев так немного, взяла другую бумажку - текст был точно таким же за исключением имени: в строчке «Имя и имя по отцу» стояло «Пётр Игнатиевич». Третий тоненький листочек был совсем свежим. В нём значилось, что «...сын Алексей Игнатиевич пропал без вести в 1945 году в бою за Берлин». Алёшку призвали, как только ему стукнуло восемнадцать, и вот...
По впалым щекам тётки Стаси потекли слёзы. Алёшка, Алёшенька, младшенький... Знать бы хоть, где твоя могилка, где твои косточки нашли последний дом...
-Надо идти! - вдруг подумала тётка Стася.- Пусть скажет хоть что-то.
Тётка Стася встала, плеснула в лицо холодной воды прямо из ведра, скребанула беззубым гребнем по голове, затопталась по хате. Нагнувшись под трёхногий стол, вытащила корзинку с десятком яиц, положила туда же тонюсенький кусочек грязно-серого сала, завёрнутый в тряпицу. Шикнув на кошку, она, крадучись, на цыпочках, вышла из избы и, пригибаясь, быстрым шагом направилась на край деревни.
- Кто? - спросил сонный голос из-за щелястой двери, утыканной пучками мха.
- Я это, Стася Игнатиха, не бойся. Открой.
- Щас, погодь трохи.
Матруся приоткрыла дверь и, убедившись, что это действительно соседка, пропустила её в избу.
- Чего тебе среди ночи? Помираешь, что ль?
Тётка Стася, поставив на лавку корзинку, неуклюже бухнулась Матрусе в ноги, обхватила их руками и запричитала сквозь слёзы:
- Не прогоняй, миленькая! Помоги, сил больше нет терпеть-то. Кинь карты на Алёшку моего. Мож, жив ещё. Не написано же ж, что мёртвый, пропал без вести.
Матруся невесело усмехнулась.
- Говорила же ж, придёшь ещё ко мне. Так вышло, по-моему, а? Я ещё тогда видела, что ты придёшь. И сейчас знаю, чего ты тут. Только ты сама мне скажешь... Да ладно, вставай, Стася, не гоже прошлое поминать, грех это. Вставай, да садись вот на лавку.
Матруся подожгла лучину, убрала длинные волосы под замызганную косынку и принесла стопку толстых карт, затасканных и засаленных до такой степени, что они больше напоминали ломти сала, чем куски картона. Смахнув со стола крошки, Матруся стала шлёпать на него карты, пристально всматриваясь в них, то качая головой, то цокая языком.
- Пропал без вести, говоришь?
- Так же ж, пропал. Написано. В бою за Берлин.
- Не знаю, Стася, что такое. Карты мои ни разу не врали, но...
- Как есть, так и скажи. Умаялась я от неизвестности-то. Хоть буду знать, как-то с ним всё.
- Вижу, что есть он на этом свете, но как будто лица у него нет. Одни глаза живые, а лицо как будто расползлось всё. Стало быть, живой твой сын. Жди, Стася, вернётся он, скоро.
Тётка Стася последних слов уже не слышала, так как сползла без сознания аккурат под лавку. Матруся плёхнула ей в лицо воды, и Стася, хватая ртом воздух, снова уткнулась лицом в колени Матруси, как заведённая, повторяя на одной ноте:
- Спасибо, миленькая! Спасибо, Господи!
- Да ладно, нема за что. Иди, Стася, а то как бы бабы не прознали, что ты ночью была тут. Ещё спалят будан твой. И кошёлку забери. Как будешь идти, так оставь её у Верки Семёнихи на крыльце. Дети малые там, да мужик как полмужика, безногий, ей нужнее.
С той самой ночи тётку Стасю как будто подменили. В поле она работала за двоих, даже просилась на подмену, когда какая-нибудь из баб не могла выйти на работу. Когда второй послевоенный урожай был убран и началась зима, тётка Стася без устали расчищала снег возле крылечка, моталась в лесок за хворостом, утепляла хатку, наспех сколоченную из того, что можно было найти на пепелищах и под ногами. Она притащила откуда-то оконную раму с почти целым стеклом, и теперь днём на небольшом окошке частенько восседала чёрная Васеня. Два раза в месяц в деревню приезжал на лошади «магазинщик» - бородатый мужик на деревянной ноге - и привозил сахарин, керосин, бесформенные юбки из крашеной самотканой материи, куски серой бумаги и другие бабские мелочи типа шпилек, ручек для ухватов, дубовые кругляши для подставок под чугуны... Неизвестно каким образом сторговавшись с «магазинщиком», тётка Стася выторговала себе цветастый платок и - о чудо! - кругленькое надтреснутое зеркальце, которое надёжно упрятала в безразмерный обгорелый с одной стороны сундук.
Ближе к весне тётка Стася даже умудрилась приобрести себе мелкую однорогую козу Майку, для которой носила из леса берёзовые и еловые веники из тонюсеньких веточек. Рядом с домом она расковыряла небольшую грядку, обтыкав её разновеликими кривыми сучьями.
Кошка Васеня как будто тоже сошла с ума вместе со своей хозяйкой. В один из одинаковых в ожиданиях дней она куда-то исчезла. Тётка Стася думала, что животина окончательно зачахла и подалась в лес умирать. Но Васеня вернулась через пару недель, и дальше всё было как обычно. Ровно через два месяца кошка притащила тётке Стасе в кровать только что родившегося чёрного котёнка, положила хозяйке на грудь и села рядом.
- Вот те и раз! Сдурела на старости-то? - протянула тётка Стася, но котёнка вместе с мамашей поместила в дырявый картофельный кош.
Более того, бабы-соседки стали замечать, что тётка Стася, скорее всего, повредилась от горя в уме: ковыряется-ковыряется в поле или возле хатки, потом выпрямится, смотрит куда-то вдаль и улыбается сама себе, а потом ещё и скажет что-то тихонько... Позовёшь её - как будто вздрогнет и - опять вроде бы нормальная.
Другие тётки из бригады начали подтрунивать над Стасей:
- Послушай-ка, говорят, что к тебе мужик какой-то сватался, ай нет?
- Да ну вас, пустозвонки, какой мужик мне! Мне уже и помирать скоро. Да и не нужен мне никто. Игнатушку вот война забрала...
Губы тётки Стаси дрожали, лицо кривилось, и она долго-долго не поднимала голову, стараясь налегать на лопату или мотыгу ещё сильнее.
Сама себе тётка Стася думала, что если Алёшенька вернётся, то обязательно на большой праздник. Иначе и быть не может. Поэтому и к Пасхе готовилась особенно тщательно: побелила глиняную печурку и потолок, натаскала глины из овражка и вымостила земляной пол. Но проходил праздник за праздником, а сына всё не было. В душе она уже нередко начинала клясть Матрусю, обнадёжившую её. Но как только сталкивались с ней возле родничка или у «магазинщика», Матруся многозначительно кивала ей головой, и Стася снова на некоторое время притихала и улыбалась сама себе.
В самый сенокос ей вдруг стало плохо. Может, от жары, а может, силы покинули напереживавшуюся на две жизни вперёд женщину. Тётка Стася отползла под куст, прилегла на мягкую шёлковую траву и закрыла лицо руками. Вроде бы стало немного легче.
-Баб Настя, а баб Настя! - звал её пацанёнок Верки Семёнихи. - Ба-а-ба На-а-стя!
- Чего тебе? Чего-то орёшь, как поджаренный! - подхватилась тётка Стася.
- Там тебя какой-то мужик ищет! Страшенный - жуть! С обпаленной мордой, такой. И руки одной нет. Мычит чегой-то, только глазищи зыркают.
- Шла б ты домой, тёть Стася, - посоветовал бригадир. - Мало ли что, время тяжкое, ходят всякие - недобитки немчурские. - Он недобрым взглядом окинул Матрусю, махавшую косой неподалёку.- Ещё обберёт хату, последнее унесёт.
Тётка Стася медленно побрела домой. Как назло, разболелась голова, бухало в глаза красными молниями. Подходя к своей избёнке, она дёрнулась и замерла на месте. На косеньком невысоком крылечке топтался незнакомый седой мужик и, воровато оглядываясь, пытался одной рукой открыть фанерную дверь. Дверь не поддалась, и он соступил с крыльца и, сильно прихрамывая, пошёл под окно, заботливо остеклённое тёткой Стасей.
Тётки Стасины ноги ослабли, и она едва не рухнула ничком в дорожную пыль. Пересилив себя и облизнув враз пересохшие губы, тётка Стася двинулась к хате. Незнакомец скрылся за хаткой, и тётка Стася, подняв щербатый серп и занеся его над головой, начала заходить с другой стороны. Она успела услышать, как завывала в хате Васеня и, видимо, чувствуя опасность, билась изнутри в запертую дверь.
Сделав шаг за угол, она столкнулась с мужиком и остолбенела от испуга. Лицо его было обожжено до костей и зажило уродливыми рубцами. Волосы на голове росли пучками и были абсолютно седы. Как и говорил Веркин пацанёнок, у мужика не было одной руки от самого локтя, в другой он сжимал какую-то тряпку. Однако, глаза его остались целыми и в упор смотрели на тётку Стасю. Тётка Стася глухо охнула, схватилась за сердце и осела на землю.
Когда она очнулась, был уже вечер. Она осмотрелась. Хата её была цела, дверь заперта, а страшного мужика поблизости уже не было. Надрывно верещала кошка, запертая в хате. Тётка Стася приподнялась на руке и снова замерла: седой человек сидел поодаль на старой колоде, на которой она рубила хворостины. Она подумала, что успеет заскочить в дом и запереть его изнутри, прежде чем он, хромой, сможет её догнать.
Собрав все силы, она подскочила, опрометью бросилась на крыльцо, отперла слабую дверь и вбежала в дом. Кошка пулей выскочила во двор и метнулась прочь. Тётка Стася заперла дверь на крючок и устало осунулась на лавку. Черпая кружкой воду из ведра, краем глаза она увидела, что рядом с сидящим на колоде страшным мужиком, встав на задние лапы, вытянувшись в струну и положив голову ему на колено, стояла чёрная Васеня.
0

#3 Пользователь офлайн   GREEN Иконка

  • Главный администратор
  • PipPipPip
  • Группа: Главные администраторы
  • Сообщений: 17 972
  • Регистрация: 02 августа 07

Отправлено 26 сентября 2023 - 14:38

Лауреатами конкурса стали:

Джейкоб Юлия, 1966 г.р./г. Москва, Россия/
Ссылки на издания и публикации:


23
(с) Юлия Джейкоб

ЯБЛОКО ОТ ЯБЛОНИ

- Всё со своими книжками возишься, бошку себе забиваешь! А кто в магазин пойдёт? Мне опять надрываться? Молчишь, глаза-то вылупил! Иль сеструхе переть всё это? Машка, слышь, - мать с красным лицом стояла у распахнутой двери, подперев руками норовившие перевалить через бёдра бока. – Братец-то твой не желает за жратвой идти! Видать, тебе идти-то!
- Мама, я схожу сам, но позже. Ещё около часа и я освобожусь.
- А готовить я когда буду? А жрать будем ночью? Машке, между прочим, потом в клуб идти.
Андрей встал из-за стола, быстро оделся в прихожей и, схватив первую попавшуюся сумку, вынырнул из дома.
Он шёл по промёрзшему до подземных труб городу, втянув голову в плечи от пронизывающего встречного ветра. В который раз он задавался вопросом, почему он родился именно в этой семье. Чем он провинился перед Богом? Где справедливость? Или она есть, но непостижимая для него? У его друга Васьки Трякина отец был врачом – начитаннейший, мудрейший человек. Андрей часто заходил к ним после уроков и, если отец бывал в это время дома, обязательно садились за стол все вместе, обедали и беседовали обо всём, что занимало умы «младого, но вполне знакомого племени», как называл их Василий Васильевич, отец Васьки.
Именно с этих разговоров начало в Андрее что-то меняться. Со временем он стал всё чаще смотреть на свою семью со стороны, как будто сидел в кинотеатре, где показывали чернуху.
Шли годы, и Андрей всё больше и больше внутренне отдалялся от своих родителей и сестры. У него развилась страсть к чтению. В книгах, которые ему давал всё тот же Василий Васильевич, редко встречались семьи, похожие на его собственную. Там жили и действовали интересные люди. Они могли быть героями или негодяями, а нередко сочетали в себе и то и другое, но все они проживали, а не пропивали и не просаживали жизнь.
Андрей испытывал страшные угрызения совести оттого, что его отец, которого он редко видел трезвым, стал ему противен. Мать в глубине души он жалел, но вряд ли испытывал к ней ещё хоть какие-нибудь чувства.
Сестра Машка была его на пять лет старше и относилась к брату с презрением. «Откуда ты взялся такой убогий?» - любила она говорить. Андрей никак не реагировал, и это её бесило – она начинала настоящую травлю с оскорблениями и издевательствами. Тогда он брал учебники или книги и, если дело было летом, шёл в дворовую беседку, а если зимой – к Ваське, который был настолько чутким, что никогда ни о чём не расспрашивал. Он и так всё знал, достаточно было пару раз заглянуть к Андрею домой.
Накупив полную сумку продуктов, Андрей побрёл обратно. Уже в который раз он обречённо думал о том, что для того, чтобы выбраться из этой душившей его обстановки, надо окончить школу и поступить в областной университет. Ещё три с половиной года!
Дверь открыла Машка.
- Наш учёный Андрей Николаевич припёр-таки продукты! – нараспев произнесла она, картинно всплеснув руками.
Андрей ничего не сказал, разобрал сумку на кухне и ушёл в комнату, благо Машка, собираясь в клуб, удалилась в ванну наводить красоту. Он вновь сел за учебники. Ему не терпелось поскорее разобраться с уроками и нырнуть в книгу, которую Василий Васильевич дал ему накануне.
Из-за двери до него доносились звуки перебранки матери и сестры, и Андрей, в который раз, вспоминал тёплые, мягкие отношения, царившие в Васькиной семье.
«Завидовать нехорошо», - сказал он сам себе и постарался сосредоточиться на учёбе.
Прошло около часа, когда квартиру огласил трезвон, за которым тут же начали колотить в дверь. Это с ночной смены возвращался отец, по дороге домой успевший отметить с друзьями конец рабочей недели.
Андрей заткнул уши, он заранее знал, какой «речью» сейчас разразится отец, и омерзение нахлынуло на него удушающей волной.
Он не знал, сколько времени прошло, но, когда затёкшие пальцы открыли доступ для звукового общения с окружающим миром, до него донеслись обрывки фраз в прихожей, затем дверь отворилась и захлопнулась, послышались тяжёлые шаги матери, возвращавшейся на кухню, и из наступившей тишины вынырнул храп. В первый момент едва уловимый, он вдруг назойливо застучал в барабанные перепонки, и понадобилось немало усилий, чтобы задвинуть его на задний план своего сознания.
Теперь можно было расслабиться и предаться чтению – отец проспит до вечера, а мать ещё пару часов провозится на кухне, а потом присоединится к отцу и, дай Бог, проснётся ближе к закату. И если это жизнь, то лучше было и вовсе не рождаться на свет.
Андрей читал, пока не начало смеркаться, и не заметил, как заснул.
Он стоял в поле, и на мили вокруг не было ничего, что свидетельствовало бы о присутствии на земле человека. Вдруг вдали возник силуэт. Человек подходил всё ближе и ближе. Вот уже стали различимы изборождённое морщинами лицо, седая борода и длинные волнистые волосы, ниспадавшие на плечи. Всё говорило о преклонном возрасте, и только лёгкая походка и удивительная стать никак не вязались со всем остальным.
Старец подошёл вплотную к Андрею и внимательно посмотрел на него добрыми, пронзительными глазами.
-Не суди своих отца и мать. Не тебе дано это право. У них было своё детство, по сравнению с которым твоё можно назвать райским. И хоть права пословица, что яблоко от яблони недалеко падает, тот, кто её сложил, не учёл одной возможности. Яблоко кто-то может поднять и унести совсем в другие края, а затем посадить его семена в совершенно иную почву. Но так везёт не всякому яблоку.
Андрей вздрогнул и проснулся – на пороге стояла мать и смотрела на него с укором.
- Андрюха, дурак, даже спишь с книжкой в обнимку. Смотри, башка-то не резиновая. Возьмёт да лопнет.
Он посмотрел на мать, подавил своё привычное раздражение и улыбнулся.
- Ма, скажи, а как вы жили с бабушкой и дедушкой, когда ты была маленькой?
- Чего это тебе понадобилось? – удивилась мать, - для школы, что ли?
- Почему для школы? Просто интересно, ты никогда не рассказывала.
- А чего рассказывать-то. Отец пил похуже твоего, бывало, по пьянке и мать лупил. А маманя лет с шести посылала меня к соседям полы мыть, а сама шла торговать.
- А соседи, что ж, спокойно смотрели, как шестилетняя девочка у них убирается?
- Почему спокойно? Бывало, тряпкой охаживали, если я ею случайно их белые покрывала задевала.
Андрей побледнел, а потом рванулся к матери и горячо её обнял.
- Мамочка, милая, - пробормотал он.
- Ты что, - смутилась мать и тут же высвободилась из его объятий. – Дочитался! Иди-ка лучше, отцу помоги. Слышь, с похмелья ругается, на чём свет стоит.



Тараканова Ольга, 1957 г.р. /г. Минусинск, Россия/
Ссылки на издания и публикации:



40
(с) Ольга Тараканова

Бродяга


Настя поставила на скамеечку тяжёлую хозяйственную сумку, присела. Июнь в этом году нежаркий. Как приятно отдохнуть в зелёной зоне, подставляя себя солнечным лучам! Из кустов напротив вылез дымчатый кот. Несмотря на худобу, выглядел он мощно: огромный, как собака, с большими лапами и мордой. Сел посредине асфальтированной дорожки и уставился на неё зелёными глазищами.

– Какой ты смелый! Мяско учуял? Мяса я тебе не дам. На вот хлебушка.

Женщина отщипнула от булки и бросила кусочек рядом с собой. Кот подошёл, быстро съел угощение, подобрал крошки и принял прежнюю выжидающую позу.

– Какой воспитанный! Мясом так пахнет, а ты хоть бы мяукнул. Сейчас гляну, может, от куска можно что-нибудь оторвать. Повезло тебе, бродяга! Смотри, какая приличная полоска. Ешь. Кто ещё тебе даст мяса?

Кот проглотил розовую полоску, понюхал место, куда она секунду назад приземлилась, облизнулся и громко заурчал. Он напомнил Насти солиста из местной филармонии.

– Хоть ты мне споёшь, целый год нигде не была. Какой музыкальный! Никогда не встречала котов, которые бы пением себе пропитание зарабатывали. А, может, ты так благодаришь меня или благодаришь судьбу, что улыбнулась тебе? Котик, котик! Что ж у тебя, такого красивого и умного, нет ни дома, ни хозяина?

Женщина вдруг осеклась. Мысленно спросила себя: «А ты, Настенька, что же ни семьи полноценной, ни своего угла не имеешь? Внешностью и умом Бог не обидел, характер уравновешенный, вредных привычек сроду не было, трудолюбивая, чистоплотная, а что-то замуж тебя твой Коленька не зовёт? Сегодня ровно год, как я пришла в его дом, а он молчит, его всё устраивает. Нужно самой начинать разговор. Решено, приготовлю сегодня романтический ужин, отметим годовщину нашей совместной жизни и обо всём поговорим».

– Всё, котик, мне пора. Урчи не урчи, мяса больше не оторвать, а хлеб после мяса ты есть не станешь. Приятно было познакомиться. С собой не приглашаю, не хозяйка я в доме, приживалка.

Настя шла и вспоминала, как в августе прошлого года в доме появились мыши. Она сказала Николаю, что надо бы завести кошку. На что он ответил: «Ещё чего! Купи в ветеринарной аптеке специальный корм для мышей и разложи, где обнаружила их». Всю дорогу перед глазами стоял дымчатый кот. «Какой необычный! Может, нужно было рискнуть: взять его? Да как взять? Сумка тяжеленная, руку то и дело меняю». Погруженная в эти мысли она дошла до дома, поставила сумку, наклонилась достать ключи и вслух удивилась: «Ты три квартала шёл за мной!».

Возле её ног невозмутимо сидел бродяга. Настя распахнула перед незваным гостем калитку: «Была не была – заходи! Посмотрим, что ты за подарок. Может, по столам лазаешь или гадишь где попало. За что-то же тебя выбросили прежние хозяева». Она открыла входную дверь. Кот не решался войти в дом. Позвала: «Кис-кис, заходи быстрее, а то мухи налетят. Знакомься с новой обстановкой. Я сумку разберу и супчику тебе дам. Вот тут за печкой будут твои апартаменты. У меня есть коробка в сарае, постелю тебе в ней. Поставим твою постель в угол, а кормушку вот сюда, поближе. Во что бы тебе супу налить? Подожди, сейчас всё обустроим».

Вскоре бродяга отужинал, умылся и удобно устроился на своей лежанке. Настя принялась готовить. Часа через полтора новый жилец напомнил о себе громким мяуканьем в прихожей. «Ой, умница! Ты на улицу просишься. Мы с тобой уживёмся», – радостно приговаривала хозяйка, выпуская кота на двор. Через какое-то время забеспокоилась: «А как ему обратно попадать? Отдушина в завалинке есть, да хода из подполья в дом нет». Что-то грохнуло со стороны окна. Настя оглянулась. Бродяга сидел на подоконнике. «Ты самый умный кот на свете! Но лаз всё же нужно будет пропилить». Она открыла двери, кот быстро вбежал в дом. Пока сервировала стол, он сидел в сторонке, наблюдал. Но как только стукнула калитка, улизнул за печку.

Настя направилась в прихожую встретить любимого. Николай, как и утром, не вспомнил, какой сегодня день. Увидев накрытый стол, сухо спросил: «В честь чего гуляем?».

– А ты сам подумай.

– Я устал, мне не до игр. Что за праздник?

– Ровно год назад, двадцатого июня, я вошла в твой дом. Празднуем годовщину нашей совместной жизни.

– Ты молодец, а я замотался, забыл совсем. Ну ладно, гуляем, так гуляем.

Ничего не добавив, сел за стол и принялся есть. Настя сама открыла шампанское, налила себе и ему: «За нас». Николай стукнулся молча, выпил и продолжил ужинать. Она сделала глоток и поставила фужер.

– Что не ешь? Вкусно так наготовила. Ты не только штукатур-маляр высшей категории, но и первоклассный повар.

– Я надеялась, что ты сегодня сделаешь мне предложение.

– Какое предложение?

– Коля, не делай вид, что ты не понял.

– А тебе зачем штамп в паспорте? Дом этот мной приобретён давно, до начала совместной жизни с тобой. Какая ещё выгода от регистрации?

– Что ты всё выгодой меряешь?! С работы меня заставил уйти, чтобы я по калымам ходила.

– Правильно. Что спину на государство гнуть? Ты ремонт в квартире моему начальнику сделала, так он нам за месяц заплатил сколько, сколько тебе на стройке за три не заработать.

Настя вспомнила холёного начальника, его ухоженную жену, которая нежной ручкой с шикарным маникюром указывала, где и что нужно сделать.

– Я не хочу калымить, тем более одна. С девчонками из моей бывшей бригады ты мне запретил общаться. С января сижу в четырёх стенах как затворница.

– А! вот зачем тебе регистрация: чтобы хозяйкой себя чувствовать, штукатурок своих сюда водить.

– Коля, я тоже, как ты выразился, – штукатурка! А регистрация мне нужна, потому что у нас будет ребёнок.

Коля чуть не подавился. Аппетит у него сразу пропал.

– Ты это серьёзно? Срок сколько?

«Месяц», – предчувствуя к чему он клонит, ответила Настя. И подумала: «Неужели ты хочешь, чтобы я его убила?» А вслух добавила: «Мне скоро тридцатник стукнет. Я хочу ребёнка».

– А меня ты спросила? Я его хочу?!

Он встал из-за стола, достал сигарету, несколько раз чиркнул зажигалкой, не смог прикурить, швырнул её. Пошёл за спичками, которые зимой и летом лежали на припечке, увидел кота. «Это ещё что такое?!» – пнул он коробку. Бродяга, прижавшись к полу, быстро заперебирал лапами по направлению к выходу. Николай ногой вышвырнул несчастное животное за дверь. Настя не выдержала, закричала: «Зачем ты его пнул?! Он же сам шёл на улицу!»

– Голос не повышай здесь. Не надо было притаскивать его в дом. Чтобы больше никаких тварей я не видел. А с ребёнком, не маленькая, сама знаешь что делать. Завтра же иди в больницу.

Ночью Николай полез к ней. Она оттолкнула его: «Не тронь меня, я не хочу». Утром собирались молча: Николай на работу, Настя – сама не зная куда. В автобусе, только перед остановкой «Женская консультация», он сделал попытку к примирению: «Не дуйся. Всё в своё время будет. Ну, давай, до вечера».

– Я еду до стройуправления.

– Не делай глупостей.

– Глупость я сделала год назад.

– Глупость ты сделала месяц назад, но это поправимо. Подумай, как жить будешь одна с ребёнком без крыши над головой.

Настя молчала. Николай, выходя на своей остановке, ещё раз посоветовал ей хорошенько подумать.

Вечером он пришёл пьяный, стал куражиться. Она первый раз видела его таким, пожалела, что не ушла сегодня к девчонкам в общежитие. Старалась не слушать его, думала о своём: «Стыдно. Сколько не общалась и вдруг заявилась бы, – вот я, нажилась с гражданским мужем, приютите. И что отвечать, когда стали бы расспрашивать, из-за чего ушла? Про ребёнка сейчас никому говорить нельзя. Во-первых, сама ещё ничего не решила. Во-вторых, могут не взять на работу или сказать, что мест в общежитии нет. Ладно, завтра снова поеду в управление, просто скажу: жить негде. Заявление приняли и место дадут». Николай продолжал цепляться к ней: «Чего молчишь? Всё дуешься, да?».

– Коля, ты пьян, ложись спать.

– С тобой?

– Я ещё посуду не помыла. Ложись, я приду.

– К чёрту посуду! Пойдём. Я хочу тебя.

– Ты пьян. Прекрати!

Но он уже тащил её в кровать, срывал одежду. Настя не могла с ним справиться. «Какая туша! До чего противно! Как я жила с ним целый год!» – беспомощно кричало всё её существо. Настя навзрыд заплакала. Но тут насильник заорал и соскочил, как ошпаренный. Это бродяга прыгнул на него сверху и вцепился когтями в голую пятую точку. С криками: «Убью, тварь!» – Николай пытался поймать кота, но тот в несколько прыжков ушёл от него. Сначала запрыгнул на подоконник, затем на перекладину форточки, оттуда на улицу. Настя успела подняться с кровати и накинуть халат. Не поймав кота, разъярённый хозяин дома, с угрожающим видом направился к ней.

– Я кому говорил: выбросить кота?!

Женщина прижалась к стене. Николай схватил её за горло. В это время бродяга запрыгнул с улицы на подоконник, с силой стукнувшись о стекло. Душитель отпустил руку, уставился на окно, а увидев кота, зарычал: «Это опять ты, тварюга!». Стал искать глазами, чем запустить в Настиного заступника. Она направилась к шифоньеру за одеждой и документами. «Что, в милицию собралась?» – снова накинулся мучитель на свою жертву. Он намотал себе на руку её косу.

– Нет, в общежитие. Отпусти меня. Тебе всё равно никто не нужен: ни кот, ни я, ни ребёнок.

– Давай! Проваливай!

Николай за волосы тащил её к двери и кричал: «Иди, тварь не благодарная! Взял тебя в дом, сидела у меня на шее, так нет, в общагу к клопам захотелось! Иди!». Он вытолкнул её на крыльцо и закрылся изнутри на щеколду.

Насте хотелось бежать без оглядки. Но куда бежать в халате без пуговиц, без документов и босиком? Она села на ступеньку. На крыльцо запрыгнул бродяга и сел рядом. Женщина погладила его: «Спасибо тебе, что заступился. Пойдём со мной в сарай, мне одной страшно, я мышей боюсь».

В сарае она постелила на доски какую-то старую куртку, легла. Кот улёгся ей в ноги и запел свою песню. От него шло тепло, мурлыканье успокаивало. Насте вспомнились: красивая деревенька, где прошло её детство, избушка, в которой жили они с бабушкой и кошка, которая обязательно приходила спать к ней и баюкала песенкой. Комок подкатился к горлу. Женщина, чтобы сдержать слёзы, вполголоса заговорила с котом: «Для бабушки я всегда была Настенькой. А для Николая, которому год готовила, гладила рубашки, наводила уют, – «неблагодарная тварь». Если посчитать, то я всего пару месяцев не имела своего заработка. А если учесть, какой ремонт сделала у него в доме, то одного дня на его шее не сидела. Обидно, но это я переживу. Что же мне делать с ребёнком, бродяга? Вот ты кот, а мне с тобой не так одиноко. А это ребёнок, о котором я мечтала! Я его оставлю, котик. Когда он родится, нам выделят комнату в общежитии. Ты будешь петь ему песенки, чтобы он не плакал. Когда он подрастёт, вы будете вместе играть. Как-нибудь проживём. Потом я выйду снова на работу…». Настя уснула.

Тёплый солнечный луч пробивался через щель в дощатой стене сарая, падал на лицо спящей женщины. Она лежала скрючившись, поджав под себя голые ноги. Кота рядом не было. Настя открыла глаза, пробуждение вернуло её в безрадостную реальность. С улицы от дороги, со всех сторон от соседей долетали разные звуки: лай собак, шум проезжающих машин, хлопанье дверьми, громыхание колодезной цепью, приглушённые голоса людей. Она прислушалась: в доме у Николая было тихо, во дворе тоже. «Может, ушёл уже?» – подумала она. Поднялась, запахнула поглубже халат, подпоясалась верёвочкой, вышла из сарая. Позвала: «Кис-кис», – бродяга не отозвался. Настя умылась водой из бочки, поднялась на крыльцо, потянула на себя дверь. Мысленно констатировала: «Закрыто. Ушёл или после вчерашнего употребления спиртного проспал». Постучала, прислушалась, внутри никакого движения. Пошла к окну, стала рассматривать, что там внутри. Николай спал. Постучала в оконную раму, он не шелохнулся. Женщина заволновалась: «Может, ему пить совсем нельзя, может, ему там плохо? А вдруг он мёртвый!». Она от соседей вызвала милицию и скорую. Когда приехавшие вошли во двор, бродяга изнутри дома запрыгнул на перекладину форточки и сидел там, пока не взломали двери и не вошли вовнутрь. Куда делся потом, уже никто не обратил внимания.

Врач констатировал смерть Николая, следователи всё осмотрели, допросили Настю. Когда тело увезли, ей тоже сказали собираться.

– Зачем? Я же всё рассказала. Меня же не было в доме. Вы же видели, что дверь была заперта изнутри. Вы что, меня подозреваете?! Я что, в форточку пролезла?

– Собирайтесь. Следствие разберётся.

Настю неделю продержали в следственном изоляторе, каждый день допрашивали. Отпустили за отсутствием преступления. Судмедэкспертиза установила, что мужчина умер вследствие несчастного случая – тяжёлый кот лёг спящему Николаю на горло и передавил сонную артерию.
0

#4 Пользователь офлайн   GREEN Иконка

  • Главный администратор
  • PipPipPip
  • Группа: Главные администраторы
  • Сообщений: 17 972
  • Регистрация: 02 августа 07

Отправлено 26 сентября 2023 - 14:43

В 2019 году


Дипломантами конкурса стали:

Паршин Александр, 1957 г.р./г. Орск, Россия/
Ссылки на издания и публикации:
31

(с) Александр Паршин

ПОГРЕБ

Туристический автобус остановился в посёлке со странным названием Архипо-Осиповка. Из дверей высыпала пёстрая толпа отдыхающих.
- Вроде в Геленджик направлялись, - проворчала полная дама в шортах. – А заехали в какую-то дыру.
- На побережье Чёрного моря дыр не бывает, - вышедший за ней парень сладко потянулся и, оглянувшись, добавил. – Где ещё такую природу увидишь? Море, горы.
- А это что такое? - дама показала на огромный ажурный крест, возвышающийся на берегу.
- Туда мы и направимся, - громким голосом объявил экскурсовод.
- Сергей Иванович, а что мы там делать будем? – красивая молодая девушка, судя по улыбке, думала о чём-то другом.
- Узнаете, всё узнаете.

К кресту вела асфальтированная дорожка, упирающаяся в каменные ступени. Забравшись по ним, отдыхающие увидели … Конечно же, море. Они стояли на крутом валу и любовались искрящимися на солнце волнами.
- И долго мы здесь стоять будем, - проворчала всё та же дама. – Что здесь интересного? Кругом какие-то развалины.
- «Семьдесят седьмого пехотного Тенгинского Его Императорского Высочества Великого Князя Алексея Александровича полка рядовому Архипу Осипову, погибшему во славу русского оружия двадцать второго марта тысяча восемьсот сорокового года в укрепление Михайловском, на месте которого сооружен сей памятник», - прочитал один из мужчин надпись на кресте.
Все повернули головы к экскурсоводу.
- Обязательно расскажу, просто не могу не рассказать, - он загадочно оглядел группу. – Кто служил в армии, знает, что героев навечно оставляют в списке части.
- Но ведь это…, - молодой парень показал на памятник, - тысяча восемьсот сороковой год?
- Вот именно! С подвига Архипа Осипова и пошла эта традиция.
Пожилой экскурсовод задумался. Нет, он знал об этом подвиге всё, но каждый раз, рассказывая эту историю, пожилой человек вновь и вновь переживал эпизод из далёкого прошлого нашей Родины. Он знал каждый камень в этой крепости. Как вели себя герой повествования, и где находился тот самый погреб.

- Ваше высокоблагородие, обоз прибыл, - доложил, забежавший подпоручик Бубнов.
- Что привезли? – комендант крепости штабс-капитан Николай Константинович Лико встал из-за стола и направился к выходу.
- В основном порох. Очень много.
- Порох – есть, а пушек – нет, - криво усмехнулся штабс-капитан.
- Привезут и пушки, Николай Константинович.
- Привезут, привезут, - проворчал комендант. – Горцы форт Лазарева взяли совсем без сопротивления, по причине, что не достроен был. Как и у нас. И укрепление Вельяминовское захватили.
Штабс-капитан в сопровождении своего адъютанта корнета Рощина и подпоручика взобрался на вал. Оглядел прибывший обоз.
- Подпоручик, немедленно приступите к разгрузке. Если кто во время работы вздумает закурить, расстреляю. Погреб после разгрузки закрыть на замок. Ключ лично мне передадите. Выполняйте! – начальник крепости повернулся к адъютанту и приказал. - Прапорщика Горюнова ко мне!

- Ваше высокоблагородие, прибыл по вашему приказанию, - раздался через минуту за спиной голос другого офицера.
- Прапорщик, слушай меня! У нас в гарнизоне много больных, нет пушек и мы не в состоянии держать круговую оборону…
- Ваше высокоблагородие, да мы…, - перебил командира прапорщик.
- Помолчи Горюнов! Надо нашу крепость разделить рвом на две части. Тогда с вала можно будет обстреливать тыльную сторону главной ограды. Сразу после разгрузки начинай работы. За неделю должен управиться. Пригласи ко мне начальника обоза.
Разговор с начальником обоза настроения не добавил. Пушки начнут поступать не ранее, чем через месяц. По одной. Так и за год его форт в неприступную крепость не превратится.

Словно на пороховой бочке провел гарнизон следующие две недели, в прямом и в переносном смысле. Полный погреб пороха, но нет пушек. И неизвестность, постоянное ожидание удара. Крепость, хоть и считалась небольшой, но размером была с деревню, и неизвестно, откуда будет нанесен удар. Но, когда-то они нападут – это неизбежно.
И вот началось:
- Николай Константинович, Захид прибыл, - шепнул на ухо зашедший офицер.
- Немедленно ко мне!
Захид был черкесом, но в кровной мести со своим знатным сородичем Джебраилом погибла вся его родня, и остался один путь, перейти на сторону русских. Он должен отомстить Джебраилу.
- Заходи Захид, - начальник крепости усадил черкеса за стол, словно дорогого гостя. – Раздели со мной обед.
Не терпелось узнать, какие вести принёс лазутчик, но гостеприимство, прежде всего. Сохраняя спокойствие, дождался окончания трапезы, и лишь затем кивнул головой.
- Командир, они собираются напасть на тебя, - стал сообщать сведения лазутчик, от которых мороз пробирал по коже. – Их несколько тысяч. Вы все будите убиты, они не пощадят никого.

Собрал Николай Константинович всех офицеров объявил им об угрожающей опасности, напомнил о присяге Царю и Отечеству и данном обещании генералу Раевскому: не сдаваться. Все понимали, в живых горцы их не оставят, но каждый был готов драться до последней капли крови.
Отпустив офицеров, штабс-капитан приказал своему адъютанту:
- Пригласи ко мне Архипа Осипова!
Молодой корнет удивлённо вскинул глаза. Архип Осипов нижний чин, рядовой, и вдруг: «Пригласи!» Удивление длилось лишь секунду, и юноша бросился исполнять приказ.

Долго беседовал Николай Константинович наедине с простым рядовым Архипом Осиповым. Когда тот вышел, Лико приказал адъютанту собрать всех защитников крепости, кроме дозорных.

Собрались, и в их глазах была решимость. Они постоянно видели своего доблестного командира проводящим бессонные ночи на валах и были готовы вместе с ним умереть за Веру, Царя и Отечество.
- Солдаты, у нас нет другого выхода, из угрожающего нам положения, как встретиться в бою с врагами, и принять честную смерть с оружием в руках, - голос его звучал твёрдо и решительно.
Когда командир замолчал, вперёд вышел иеромонах отец Паисий, делящий с солдатами, все тяготы воинской жизни. Сейчас, устремив свой ясный взгляд к небу, он стал читать молитву на подвиг ратный простым доступным языком:

Владыке Побед, Предводителю Воинов
Клятву даю защищать свою Родину,
Землю беречь от врагов и несчастий,
Мир защищать от зловредных напастей.

Великий Бог-Отец, прими в свою Рать.
Клянусь Твою Волю в себе воплощать.
Достойно и честно на битву идти,
Нет нежити места в пределах Земли.

В сражении доблестно Жизнь защищать.
Врага без пощады уничтожать.
А если в той битве суровой паду,
Прошу, Бог-Отец, прими Душу мою.

Чтоб вновь воплотившись в пределах Земли,
Под знаменем Бога в сраженье идти.
Пусть мечется мразь, не видать ей пощады.
Возмездия гром лучше всякой услады.

Победа – награда за храбрость и смелость.
Быть Воином Бога – Великое Дело.

Просветлели взоры солдат, стали готовиться к подвигу ратному. А если придётся, то встретить по-христиански и смерть: исповедались, причастились, оделись в чистое белье, почистили мундиры.

Началось всё рано утром. К начальнику караула Харитону Комлеву забежал часовой:
- Господин фельдфебель, горцы!
- Доложи их высокоблагородию штабс-капитану.
Через минуту Комлев был на валу. Дружно раздались выстрелы. Трудно не попасть из ружья в многочисленную плохо организованную толпу. Почти после каждого выстрела, кто-то из нападавших падал, но горцы упорно продвигались вперед. К валу подбегали новые и новые защитники, сразу вступавшие в бой, и лишь когда всё пространство перед стеной покрылось мёртвыми телами, горцы отступили.
Передышка длилась недолго и вот уже следующая волна озверевших мятежников бросилась на штурм с сабли наголо. Вновь выстрелы, поражающие неприятеля. Черкесы упрямо шли на штурм и вдруг ружейные выстрелы стихли.
Тут перед горцами, словно из-под земли, появились русские с примкнутыми штыками во главе с поручиком Краусгольдом. Он был кузеном штабс-капитана Лико, и обоим братьям страх не был ведом. И враг отступил.
Но вот третья атака. Стоявший на валу Николай Константинович понял всё. Мало того, что численность атакующих измерялась тысячами, но позади была конница. Нет, для штурма конные были бесполезны. Они для того, что бы преследовать и рубить всех, кто повернет вспять. Одолев своей многочисленностью защитников гарнизон, горцы оттеснили их с трех сторон к завалам.

Лико дрался, и когда черкесская сабля рассекла грудь, и когда пуля пробила плечо, командир не мог показать свою слабость перед своими подчиненными. Упал лишь, когда вторая пуля раздробила ногу. Понял, что пришёл его смертный час. А озверевшие мятежники продолжают заливать форт русской кровью.
- Корнет, позови Архипа Осипова, он возле погреба, - грудь под окровавленным мундиром порывисто вздымалась.
- Николай Константинович…
- Сынок, приведи Осипова!
Прибежавший солдат наклонился над умирающим командиром.
- Архип, - прошептал тот. – Ты должен это сделать.
- Я сделаю, клянусь вам! – твердо произнёс рядовой Осипов и, повернувшись к друзьям, добавил. - Пора, братцы! Кто останется жив — помните моё дело. И пусть хоть крест поставят на моей могилке, небольшой деревянный.
- Иди, родной, иди! – улыбнулся ему вослед командир.

Солдат подбежал к иеромонаху, встал на колени:
- Благослови, батюшка, на подвиг ратный!
А времени совсем не оставалось, враги кругом. Осенил отец Паисий крестным знаменем солдата и протянул свой крест. Поцеловал его Архип и бросился к погребу, схватив по дороге горящий факел.
Кругом бочки с порохом, в два ряда стоящие. Прошёл солдат в самую средину погреба и ударил саблей по одной из них, посыпался порох струйкой, образовывая на полу кучку.
«Словно в детстве на речке, - подставив под струю ладошку, вспомнил Архип то далёкое время. – Возьмёшь в пригоршню теплый песок и сыплешь себе на ноги. Небо ясное и солнышко светит, жаворонок поёт, а перед тобой речка тихая, медленная. И папа с мамой живы».
Раздались удары в двери, гортанная брань горцев.
- Вон он! - злобно крикнул один из них.
- В сражении доблестно жизнь защищать. Врага без пощады уничтожать, - с улыбкой на лице читал Архип молитву. - А если в той битве суровой паду, прошу, Бог-Отец, прими Душу мою.
- Неверный, ты издеваешься, - раздался грозный окрик. – Сейчас пожалеешь, что на свет родился.
С перекошенными от злобы лицами, мятежники бросились к солдату и… застыли в ужасе. Они увидели сыплющийся из верхней бочки порох и летящий к пороху зажженный факел.

Военный министр Александр Иванович Чернышев зашел в кабинет императора.
- Разрешите, ваше величество?
- Заходи! – кивнул Николай Павлович.
- Генерал Раевский представил подлинные показания о гибели защитников крепости Михайловское.
Император взял папку, скользнул взглядом по первой странице. Удивленно покачал головой и стал с большим вниманием читать. Военный министр терпеливо ждал. Прочитав, Николай Павлович ещё долго сидел, задумавшись, затем приказал:
- Представьте Николая Константиновича Лико и рядового Осипова к наградам. Кроме того, родственники защитников Михайловского укрепления должны пожизненно получать пенсии, хорошие пенсии, - увидев, что министр, что-то хочет спросить, спросил сам. - Вам ясно Александр Иванович?
- Ваше величество, у рядового Осипова нет семьи, сирота.
Император вновь задумался, по его суровому лицу невозможно определить, о чём он размышляет, затем, словно продолжая думать, произнёс:
- Не должно так быть, чтобы человек, совершивший столь великий подвиг, был забыт. Имя рядового Осипова должно навсегда остаться в памяти потомков. Вам понятно? Это приказ. О выполнении доложить!

Приказ номер семьдесят девять военного министра Александра Ивановича Чернышева:
«Обрекая себя на столь славную смерть, он просил только товарищей помнить его дело, если кто-либо из них останется в живых. Это желание Осипова исполнилось. Государь Император почтил заслуги доблестных защитников Михайловского укрепления в оставленных ими семействах. Для увековечения же памяти о достохвальном подвиге рядового Архипа Осипова, который семейства не имел, Его Императорское Величество высочайше повелеть соизволил сохранить навсегда имя его в списках первой гренадерской роты Тенгинского пехотного полка, считая его первым рядовым, и на всех перекличках при спросе этого имени первому за ним рядовому отвечать: «Погиб во славу русского оружия в Михайловском укреплении»».

- На месте взорванного укрепления стоит этот крест. Он появился в тысяча восемьсот семьдесят шестом году по инициативе Главнокомандующего великого князя Михаила Николаевича, который повелел поставить его таких размеров и на таком месте, чтобы был виден с судов, проходящих у берега. А в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году станица по просьбе жителей была переименована в Архипо-Осиповскую.
Экскурсовод замолчал. Долго молчали и отдыхающие. Перед глазами у всех стоял рядовой Осипов с горящим факелом, кругом бочки с порохом. И каждый представлял себя на его месте.









Фламме (Багирова Ляман), 1969 г.р./г. Баку, Азербайджан/ Ссылки на издания и публикации:
33

(с) Ляман Багирова (Фламме)


ТОПОТ

И на голой черной вербе
Луч холодный не дрожит.
Блещет небо, догорая,
Как волшебная земля,
Как потерянного рая
Недоступные поля.
Д.Мережковский


Все говорили (сначала шепотом, а затем- бойчее, вслух), что после болезни Сенин стал другим. Не особо изменившись внешне – тот же густой ежик подстриженных волос, те же полупрозрачные в проголубь глаза, вислый нос и впалые щеки – внутренне он словно повернулся в три четверти. Так бывает, когда человек стоит на пороге и, чуть-чуть развернувшись в сторону двери, собирается уходить. Но что-то задерживает его: необходимость ли последнего жеста, слова ли…»Ну, я пошел», - и уже занесена нога через порог, но шаг еще не сделан, и так и застывает на мгновение в задумчивости,-«что-то еще сказать хотел, да забыл». И вот в этом невысказанном слове, не сделанном жесте, и пребывал Сенин душевно. Надо сказать, угнетало это его серьезно. Только кажется, что недуги заканчиваются на нас и дальше никуда не распространяются. Отнюдь! Плоть только тюрьма для недуга, он наполняет ее, разъедает ржавчиной, и вот уже стены тюрьмы становятся хрупкими, тебе уже велико или мало собственное тело, словно одежда не по размеру. Недуг вырывается наружу, торжествуя, отравляет все вокруг. Отношения с людьми, окружающим миром, привычки, порой даже принципы - все трещит по швам, отражаясь в жестоком оскале болезни.
Сенин и сам не заметил, как его стали раздражать здоровые, энергичные люди – ритм его собственной жизни безнадежно отставал от их - бодрого, заведенного как музыкальная шкатулка на одну мелодию «Кто хочет, тот добьется, кто весел – тот смеется, кто ищет, тот всегда найдет! Та-та-та-там!!!!». Боже мой, он не хотел ничего добиваться, да и чего еще добиваться ему, профессору романской филологии, заведующему кафедрой в университете, написавшему уйму научных трудов и выпестовавшему не один десяток специалистов. Почет, регалии, слава, крепкая семья, надежный тыл, или, как там говорили в недавнем прошлом – ячейка общества – все вроде есть, ничем не обделен.
Он просто хотел жить: вдыхать как счастье осенний воздух, пропитанный запахом отцветающих дубков и квашеной капусты; видеть, как сосед Ларионыч настаивает в гараже свою знаменитую облепиховку – крепчайшую светло-желтую водку с терпким ароматом ягод; слушать, как шелестят в оконное стекло опавшие листья клена – видно им тоже было холодно, и они деликатно постукивали в окно покрасневшими пальцами; наблюдать изо дня в день как степенно и даже величаво природа готовилась к зиме. Бледнее становились краски неба и воды в реке, мрачнее одежды прохожих на улицах – независимо от пола сплошь черные, серые, синие куртки, иногда разбавленные яркими пятнами шарфов. Зато отдыхал глаз на роскоши осенних рынков – от обилия сочных красных, оранжевых, желтых, темно-зеленых, коричневых красок становилось тепло на душе.
Семья Сенина состояла из семи человек – он сам, жена, дочь, сын, невестка и две внучки. Если быть точным – то восемь. Еще кот Барон - серьезный зверюга в семь килограммов веса и не признающий за хозяина никого, кроме Сенина. Порой ему казалось, что Барон – единственный, способный даже не понять, а предчувствовать его. Предчувствие больше и пронзительнее, чем понимание, и просто чувство. Сенин только начинал ощущать беспокойное состояние – предвестник холодной боли в сердце и коленях, как Барон, словно ниоткуда, возникал на мягких лапах, щурил умные зеленоватые глаза и осторожно вспрыгивал на колени. Потом прижимался лобастой головой к левой стороне груди и начинал тихо тарахтеть. Боль не отступала – ей надо было довершить свой виток, но становилась глуше. Сенин клал под язык таблетку и, усмехаясь, шептал про себя давно любимые строки:
Любовник пламенный и тот, кому был ведом
Лишь зов познания, украсить любят дом
Под осень дней, большим и ласковым котом,
И зябким как они, и тоже домоседом.1
Семья – какое странное слово… Семь я – семь раз отраженный я. «Я» - растворенный в близких и родных людях Полная гармония. Бред… Возможно ли это? В доме должно быть уютно и радостно. Дом должен манить к себе, а Сенину все чаще хотелось убежать, прихватив с собой лишь Барона. Но бежать было некуда, вожделенная свобода заключалась для него на девяти с половиной квадратных метров – кабинете в стометровой квартире и иллюстрации к детской книжке. Эта книжка была одной из немногих, оставшихся у Сенина с детства, и чудом пощаженная его внучками. Он любил иногда рассматривать картинку, где был изображен беззаботно шагающий по дороге мальчик с котомкой за плечами. Детям нужны четкие, яркие краски, поэтому мальчик на картинке все так же шагал по зеленой дороге в бесконечную синюю даль, и сердце Сенина рвалось в тоске и некоторой зависти. Он был маленьким, затем молодым, зрелым, здоровым, стал пожилым, больным, покореженным жизнью, а мальчик по-прежнему свободен и весел, и солнце по-прежнему озаряет его дорогу.
До болезни Сенин не видел семью. Она существовала, он был рад ей, как гаранту чего-то незыблемого, правильного и цельного – в жизни все должно идти своим чередом и иметь крепкие основы. Семья и была основой, словно воздух, который необходим, но о котором вспоминаешь лишь, когда ощущаешь его нехватку.
И сейчас, вынужденный по болезни больше находиться дома, он с удивлением обнаружил, что семья научилась жить без него. Нет, безусловно, за него тревожились, волновались, но, как только отступила угроза жизни, и напряжение спало, то все вернулись к обыденной жизни. И в ней, ему Сенину, не было места, словно и не он был хозяином этих 100 метров в элитном доме с видом на набережную и небольшой, но уютной дачи, заросшей диким жасмином.
День его начинался… разнокалиберным топотом. Сквозь сон (спать ему теперь надо было много, что тоже вызывало досаду. Нелегко, будучи деятельным и энергичным человеком, резко сбавлять обороты) он слышал, как вначале мимо кабинета, где он спал, пробегала жена. Трак-так-так-так-так! Трук-тук-тук-тук-тук-тук! И топот ее был похож на бег постаревшей Золушки, при условии, если Золушка до конца дней своих так и осталась бы на кухне. Жена всегда была чем-то взволнована, продольная складка не исчезала с ее лба, ей всегда было некогда, она всегда была занята: приготовлением обедов (чем замысловатее, тем лучше), насморками внучек, сердечными делами дочери, разработкой краткого курса домоводства для нерадивой невестки («Ну, ничего не умеет, откуда только руки растут!»), посадкой цветов на даче, посещением салонов красоты, магазинов. И все это делалось с тем же серьезным выражением лица. Сенин дорого бы отдал, чтобы выяснить, какие такие глобальные проблемы и мировая скорбь терзают его благоверную, что даже улыбку, простую шутку она считает чем-то крамольным и легкомысленным.
«Улыбайтесь, господа, улыбайтесь. Серьезное лицо – это еще не признак ума», - как-то провозгласил за общим столом Сенин известную фразу из известного фильма и тут же осекся. На него устремились два недоумевающих голубых глаза постаревшей Золушки. Не глаза, а глубокие маленькие колодцы, - они мгновенно наполнились влагой. «Бог мой, а постарела-то как! – вздохнул Сенин про себя. – И салоны не помогают.» Ему стало жаль жену. Спокойная старость – это, пожалуй, все, на что она может рассчитывать. Не стоит требовать от нее многого. Сенин усмехался, вспоминая, как однажды, во время кризиса болезни, он спросил ее, не страшно ли ей будет, если он умрет? Спросил просто так, больше в шутку, чтобы отвлечь ее и отвлечься самому, и вздрогнул как от толчка: «Да, Бог даст, не умрешь», - буднично ответила жена, и опять продолжила разговор о повышении цен, об учебе дочери, о работе сына, о нерадивости невестки. Его поразило тогда - жене и впрямь, будто безразлично – умрет он или нет. Или она просто не допускала этой мысли? В ее сознании, где все было наделено важным, мрачным смыслом и даже улыбка казалась чем-то крамольным, она все же ни на секунду не вычеркивала его из живых, и за это Сенин был ей благодарен.
«До-дак-до-дак, до-дак-дак-дак» - солидно простучали тапочки сына. Он первым выходил из своей супружеской спальни, на работу надо было идти рано. Сенин улыбнулся любяще. Хороший парень, умница, два института окончил, трудяга, а самое главное – правильный. С таким надежно. И собой не дурен, и в обществе умеет себя держать, не скучный, а друзья его до сих пор молодоженом зовут. Влюблен до сих пор в Ирину, жену свою, и это после девяти лет брака. При этом не особо и подкаблучник. Словом, не муж, а подарок к 8-му марта, недаром теща на него надышаться не может, а вот жена…
Сенин почувствовал легкий, но пока приятный холодок в сердце, перевернулся на другой бок. Барон, спавший в ногах, вскинулся:
- Хорошо все. Спи, - пробормотал мужчина. – Кот с полминуты изучал его пытливым взглядом, потом опустил мохнатые веки.
Сын был жаден до учебы. Он учился всегда: если не читал, то что-то мастерил, выжигал, выпиливал, сажал, растил, ухаживал за зверями и птицами, играл на пианино. В 11 лет расплакался, когда мать не разрешила ему взять с собою на курорт "Илиаду" и "Одиссею". Огромный, иллюстрированный том весил примерно с четверть пуда и занял бы половину чемодана. Сенин с трудом отговорил его от этой затеи, пообещав, что подробно перескажет ему сюжеты гомеровских поэм. Тогда он впервые почувствовал в сыне неуемную страсть к моменту – если что владело им в какую-то секунду, то он должен был достигнуть своей цели во что бы то ни стало. Затем страсть могла угаснуть, но сын оставался благодарен своему увлечению. Этим Сенин гордился в сыне, и этого же страшился. Он мог увлечься пустыми приманками, достигнуть желаемого, но из внутреннего благородства не оставить его потом. Чувствовала в нем эту черту и мать, и нередко слезливо жаловалась мужу, прося воздействовать на сына. Но Сенин, распознав в том редкостное благородство и упорство, угадал и запредельную ранимость души, и молил судьбу, чтобы была благосклонной к сыну. Сенин не был набожен, но сын, первенец, был его слабостью, его затаенной тревогой – и он просил высшие силы сохранить его от слишком больших потрясений и переживаний.
«Цкурт-цкурт-цкурт»- простукали каблучки невестки Ирины. Сенин внутренне подобрался и тут же одернул самого себя: «Вольно, товарищ ефрейтор! (из армии он возвратился в чине ефрейтора) - вы не на плацу, а в собственной постели! А это не сапоги генерала, а туфли вашей невестки!» И все же перед Ириной он испытывал странное сложное чувство – уважения, смешанного со страхом. Впервые этот страх он почувствовал, увидев глаза своей будущей невестки, а тогда еще девушки сына. Они были необычного желтого цвета, то есть настолько светло-карие, что на свету казались совершенно желтыми, тигриными. Ирина была прекрасно воспитана, безукоризненно и скромно одета, правда, Сенин догадывался, что эта нарочитая скромность стоит больших денег – отец девушки занимал какой-то крупный пост, знала несколько языков. Кроме того, она была стройна, красива, от ее облика веяло какой-то особой чистотой, но в то же время и холодом. Сенин даже сейчас поежился под теплым одеялом. Ирина напоминал ему ведущую некогда популярной телепередачи «Слабое звено», при взгляде на которую хотелось вытянуться во фрунт и крикнуть «Ахтунг, ахтунг!».
Ирина никогда не выходила из комнаты неприбранной. Даже утренние халаты ладно и ловко облегали ее фигурку, а тапочки вообще были отдельной песней! Невестка не позволяла себе никаких мохнатых огромных кроликов и собачек на ногах, ни разношенных удобных резиновых тапок. Нет, у нее была настоящая домашняя обувь – изящные бархатные сабо на небольшом каблучке – малиновые, черные и синие. Она чередовала их по дням недели и считала, что женщина не имеет права появляться на людях без каблуков, потому что они держат фигуру и осанку в тонусе и не позволяют расслабиться. Жена Сенина внимала этим речам с легкой долей зависти, дочь – с безразличием, а сын… Впрочем, Сенин понимал, почему сын так очарован женой – в ней - на каблуках, или без - угадывался стальной внутренний стержень, огромная направляющая сила, которой невозможно было не подчиняться.
Однажды Сенин проснулся ночью, вышел в коридор и замер. Он впервые не узнал Ирину. Она стояла перед большим зеркалом, как всегда в аккуратном халате и синих сабо (интересно, как умудрилась пройти бесшумно?) и мазала лицо кремом. И богатые волосы ее, обычно забранные в прическу, или привольно лежавшие на плечах, сейчас были спрятаны под косынку. Голова оттого казалась странно маленькой на длинной красивой шее. Ирина услышала шум, повернулась, и Сенин на мгновение перехватил взгляд немигающих желтых глаз.
«Змея», - успел подумать Сенин, и в тот же миг картинка распалась. Ирина моргнула, улыбнулась, спросила, не хочет ли он чего-нибудь, и, получив отрицательный ответ, ушла в спальню. Сенин так и не заснул в ту ночь, пытаясь разгадать тайну под названием «Ирина», тайну неведомой души, живущей с ним под одной крышей, и, чем больше думал над ней, тем больше убеждался в ее непостижимости.
«Швох-шварк, швох-шварк- шво-о-х-х!» – длинно, словно лыжный след прошумели тапки дочери. Сенин усмехнулся. Вот уж кто действительно не заморачивался ни о чем! Как есть встала, как есть пошла. И плевать ей на то, как она выглядит – нацепит, что удобнее и вперед! Дочь была отличницей на факультете журналистики, спортсменкой, и даже красавицей – длинные баскетбольные ноги, золотистые волосы и голубые глаза. Правда, всем этим богатством пользоваться не умела, шагала, словно гвозди вколачивала, волосы – в небрежном пучке, на обветренном лице ни капли косметики. Она словно бравировала своей неженственностью. Сенин все понимал – минимализм, стиль юнисекс, но, все же сердце тяготело к ухоженным женщинам, в нежных платьях, с браслетками на приятно округлых запястьях и милой кокетливостью во взоре.
Дочери было интересно многое: теннисные корты, выставки, театры, походы, плавательные бассейны, концерты. Чтобы понять ее, Сенину самому надо было шагнуть хотя бы на три десятилетия назад, стать молодым, сильным, пружинистым, ощущать тело не противным мешком костей, а сгустком горячей энергии. И печальная радость охватывала его при воспоминаниях о собственной молодости – яркой, безудержной. Да, прошла, но ведь была же… Но, как же, черт возьми, быстро прошла, пролетела, промелькнула… И, любуясь исподволь полумальчишеской грацией дочери, испытывал горькую сладость – о, не лети так быстро, жизнь, повремени еще немного!
«Чы-ы-ыс, бырч, чы-ы-ы-с, бырч-бырч!»- проскакали тапки внучек – старшей восьмилетней Таты и младшей четырехлетней Яны. Солидное «чы-ы-ыс» - это Татка, «бырч- бырч» - подскоки Яны. Глядя на них, Сенин думал, что взрослыми они станут только лет через пятнадцать, но в старшей- ах, как уже угадывался строгий холод и воля матери, а в младшей- эх… Одна сплошная улыбка, свет и сердечко нараспашку – вылитый сын! Во время болезни Сенина, они прибегали, ластились «Деда, деда!». Их с трудом выдворяли из кабинета. Сейчас и они привыкли к его постоянному присутствию в доме, порой пробегали мимо него, поглощенные сиюминутными очень важными своими делами. Девчонки, девчонки, что с вами будет, какими вы будете? Изменитесь ли, обломает ли жизнь вас, или – чем черт не шутит! – может, вы перевернете мир? Кто знает…
«Шш-ш-ш» - еле слышно прошелестело что-то.
-Что, Барон? Встаем?
- Мугу! - утвердительно муркнул кот. За окном разгоралось утро.
«Так все же кто? Кто из семьи (Барон не в счет), из людей? – Сенин в тысячный раз задавал себе этот вопрос. Кто из семьи, оказался близок ему настолько, что вытащил его буквально с того света? Не уходом, не любовью, а манящей душевной близостью? Она словно мост, по которому можно вытянуть человека из преддверия смерти. Ибо человек уходит, когда ощущает свою ненужность. Так кто же? Жена, сын, дочка, невестка, внучки? И оценивая всё, с холодной ясностью понимал, что невестка. Она, как ни странно, была больше всех ближе ему душевно. Холод, созерцательность, воля, как натянутая струна, - не твои ли это качества, товарищ ефрейтор?! Видимо, Ирина тоже чувствовала родство душ – именно она дольше всех задерживалась около его кровати, с поразительным терпением исполняла капризы больного. Ловкими, едва заметными, приятно холодившими движениями касаясь лица, брила его, умывала, читала вслух. От услуг сиделок Сенин категорически отказывался, проявляя несвойственный ему эгоизм. Ирине одной удавалось кормить его – еда в первые месяцы была предписана диетическая, противная. Сенин с трудом сдерживался, чтобы не вырвать, жена плакала от отчаяния, сын и дочь уговаривали без толку, и только невестка методично, спокойно, сдержанно преодолевала эту задачу.
Что-то особенное, древнее, скифское проступало в ней, когда она читала ему книги. Четче обрисовывались сухие острые скулы, спина была натянута как тетива лука, из притемья глазниц вырывался желтый тигриный взгляд.
«Воин,- думал Сенин, невольно любуясь ею. – Ей бы на коне скакать, побеждать тигриной отвагой или змеиным коварством, но властвовать. Недаром, сын будто заколдован - с такой и ворожбы не надо – сама колдовство, богиня!». Только невестке с ее внутренним «Ахтунг!» дано было вызволить его из душевной неопрятности. В нее почти всегда попадает человек, уставший от борьбы с физическим недугом. Но, слава Богу, есть Ирина, змеиноглазая тигрица. С такой не расслабишься: огреет как хлыстом беззвучным «Ахтунг!», одернет и вновь поставит в строй. «Годен к службе, товарищ ефрейтор! Жизнь ждет Вас!»
«Трак-так-так-так-так!» - шаги жены замерли около кабинета, и она тихонько поскреблась в дверь.
- Одиннадцатый час уже. Все уже разбежались – кто на работу, кто в школу, сад. Вставай, завтракать пора, лекарства принимать.
Сенин вышел из кабинета. Впереди него важно выступал Барон.
- Он опять спал у тебя, - вздохнула жена. – На грудь может перебраться, придавит, потом будешь жаловаться, что сердце не отпускает.
- Пусть спит, - коротко ответил Сенин, - он не мешает.
Жена хотела что-то прибавить, но махнула рукой и пошла на кухню, включила телевизор к началу любимого сериала. С экрана бодро грянули про бродягу, который тащился по диким степям Забайкалья. Заканчивался концерт какого-то народного хора, и звучала последняя песня.
- Мешает? - услужливо спросила жена, едва только он появился на пороге. Умывшийся, розовый после холодной воды, с каплями воды на висках, Сенин чувствовал себя бодрее. – Если мешает, я сделаю тише, сейчас все равно закончится.
- Да, ничего,- Сенин вспомнил, что коробка с лекарствами осталась в кабинете, сейчас вернусь.
Вслед ему пронеслось:
Идти дальше нет уже мочи,
Пред ним расстилался Байкал
- Ну, слава Богу, кончился концерт, - обрадовалась жена. – Сейчас сериал.
- Я в кабинет лучше пойду, - сказал Сенин. - Не буду мешать.
- Что ты, что ты?- машинально пробормотала жена. Взгляд ее был прикован к начальным титрам на экране.
Сенин подхватил маленький поднос с завтраком, усмехнулся чему-то и прошел в кабинет. Утро уже горело вовсю, и в окно рвалось бездонное как Байкал, холодное синее небо. Начинался новый день.









Сибирь Оксана (Мурзина Оксана, 1971 г.р./пос. Новохайский, Красноярский край, Россия/
Ссылки на издания и публикации:






12
(с) Сибирь Оксана

АННА

(отрывок из рассказа «Сильные женщины»)

Сон, каждый раз один и тот же сон.
- Да сколько же можно то?
Аня проснулась вся в поту. Этот сон снился ей часто, вот уже на протяжении нескольких лет. Старая, полуразвалившаяся церковь, лики с икон смотрят в самую душу, аж холодок внутри. И рассказать-то, кому страшно, не так поймут ещё.
В церкви Аня была единственный раз в своей жизни, когда ей было восемь лет, они с матерью заезжали в село Сухобузимское, Аня уж и не помнила, что они там делали, но накануне мать потеряла ребенка, которому едва исполнилось несколько месяцев от роду.
- Мам, а что мы делали в Сухобузимском, в церкви, ты не помнишь? - спросила она вечером мать.
Мария только горестно вздохнула, но ничего не ответила.
Испытав множество лишений в своей жизни, эта женщина замкнулась в себе и редко проявляла какие либо чувства. Муж её, Сергей помер от дизентерии ещё до войны, а детей в живых осталось лишь несколько человек. Остальные, а было их одиннадцать, давно уж умерли, кто в младенчестве, а кто с войны не вернулся. Жизнь была, да и оставалась до сей поры трудной. Анна, дочь, жила при ней, дочь Мария и ещё двое сыновей жили в Красноярске со своими семьями.

- Ну вот, мама, опять ты молчишь.
Аня давно уже ничего не ждала от матери. Ей, как и в детстве, не хватало материнской любви, ласки, нежности. Но мать видимо не понимала этого, да и не считала нужным проявлять свои чувства.

- Ты бы пошла корову подоила.
- Да, мама, сейчас, иду уже, - взяв подойник и чистое полотенце, она выбежала на улицу. Пахло свежескошенной травой, на небе повисла черная тьма, собиралась гроза.
- Ой, батюшки, а где ж Чернуха то?
- Валентина, а ну давай, беги за коровой.
Аня прокричала на всё село:
- Чернуха, Чернуха!
Вдали, откликнувшись, замычала корова. Валентине даже вставать не пришлось. Она сидела на крылечке, чистила грибы, которые принесла из леса.
- Совсем ещё ребенок, - подумала Анна, - и не растет почти, уж десять лет, а она всё как Дюймовочка.

Маленькая и тихая Валентина была похожа на свою бабушку Марию. Такая же неприметная и малопривлекательная, только без платочка на голове, вечного атрибута бабы Мани.
Окинув дочку недовольным взглядом, - Опять вся перепачкалась, - Анна пошла загонять подошедшую Чернуху.
Сарайчик вот-вот завалится, корова прошла туда, едва не сняв крышу на рога. Кругом царило запустение, да и откуда порядку взяться, мужик то, Михаил не вернулся с войны, дочь росла безотцовщиной.
- Дай, Господи, сил довести до ума единственное дитя.
С этими мыслями Анна плюхнулась под корову. Табуреточка, рассохшаяся от времени, едва держалась, но Аня была легкой как пушинка и при всех тяготах, выпавших на её долю, она оставалась неисправимой мечтательницей. Мужа она давно уж оплакала, а выйти замуж снова оставалось только мечтать, и Аня мечтала.

Но в деревне и взглянуть не на кого было, только дедки, да инвалиды, которые вернулись к своим женам, а им и такие были в радость. Корова тихонько фыркала, травы она наелась вволю, весь день паслась, стояла послушно помахивая хвостом, отгоняя комаров от себя и от Анны.
Цик - цик - цик и вот уже пена доходит до краев ведра. Помассировав вымя ещё пару минут, Анна поднялась и пошла к дому. Процедила молоко, дала дочке напиться и занялась домашними делами. Нужно было ещё порезать грибы, да повесить их на просушку. Какая никакая, а еда, зимой всё сгодится.
- Мама, я спать пошла, спокойной ночи.
- Да, иди.
Анна воспитывала дочь в строгости, не получившая ласки и любви сама, она не могла дать её и дочери.
- Завтра я пойду устраиваться на работу. А ты утром иди, помогай бабушке картошку копать.
- Хорошо, мам.
Комнатка была совсем не большая, вообще дом состоял из одной комнаты, но двух квартир. За стенкой в соседях жила Мария, мать Анны.
Из мебели только две кровати, да стол с табуретками, да ещё сундук. Вот и весь быт.
Анна отлила в крынку молока, понесла матери. У Марии было темно, Аня поставила молоко в сенях и пошла прогуляться по улице. Улицы в Павловщине были широкие, просторные. Из дворов кусты, деревья прям на дорогу вываливаются листвой. Небо постепенно затягивало, накрапывал дождь.
- Ничего не поделаешь, пойду спать. Утром вставать рано.
Анна зашла в дом, Валентина уже спала сладким сном. А Анна боялась спать панически. Почему ей эта церковь не давала покоя, может о чём-то хотела предупредить? В Бога Анюта не верила. Хотя у Марии была маленькая иконка, которую она бережно хранила в сундуке, на самом дне и доставала только по большим праздникам, на Пасху, в основном. Не смотря на всеобщий советский атеизм, Пасха справлялась всегда, пусть не гласно, не пышно, но на булочки всегда припасали продукты.

Наскоро сполоснувшись в тазике, Анна всё-таки легла спать. В эту ночь ей впервые ничего не снилось.
Утром, ни свет, ни заря, Анна поднялась, подоила корову, выпустила,
- Иди, Чернуха, гуляй. Тебе нужно сил набираться на зиму.
В который раз Анна вспомнила, что сена на зиму мало наготовили в этот год. Тяжело ей было одной, мать уже не помощница, слабая совсем, а Валентина мала ещё, да и по дому ей хватало работы. За день всё девчонка успевала: и обед приготовит, и бельё постирает, а про посуду и полы и говорить нечего, это были её каждодневные обязанности. А не так что сделает, не дай Бог, где пылинку оставит, так тут же от матери оплеух на получает. Жалко Анне было девку, да куда ж деваться то, жизнь штука сложная, пускай привыкает.
Анна шла по улице к реке. Незаметно подкрадывалась осень, и, хотя был еще конец августа, на деревьях уже кое где проблёскивали жёлтые листочки. Сибирь - суровый край. Уже начинались первые заморозки по ночам, но днём все так же нещадно пекло.
Солнце взошло, отдавая своё тепло, нежно играя на домах своими световыми бликами.
- Господи, как хорошо то. Какое же это счастье, жить!
Первый день на работе прошел ничем не примечательно, Аня потихоньку училась управлять небольшим хозяйством, изредка приходили груженые баржи или рыболовецкие суда.
Домой возвращалась уставшая, и жизнь уже не казалась такой радужной как утром. Нужно было ещё корову загнать, подоить.
- Как дела, Валентина?
- Да хорошо, мам, картошку начали копать, как твоя работа?
- Ничего привыкну, справимся.
- Чего полы плохо помыла?
- Да где же плохо? Всё вроде бы чисто!
- Да вон, посмотри, в углу мусор какой-то.
Дочь, вздохнув, взяла тряпку, пошла по новой протирать полы, иначе мать задаст жару опять.

Денёк выдался жаркий, Аню мучила сильная жажда, она подошла к бачку в коридоре налить воды и увидела его! Все поплыло у неё перед глазами.
- Николай!
- Что?
- Николай, говорю меня зовут. А Вас как?
- Анна, - сказала как выдохнула и быстрее с глаз.
Вечером, добираясь с работы домой, она услышала шаги за спиной и не поворачиваясь поняла, что это он.
- Разрешите, я провожу Вас до дома?
- Да, уж всё равно идёте, - только и нашлась что сказать Анна.

В её жизни, кроме мужа Михаила, других мужчин то и не было, да и с ним она прожила несколько лет до войны, не успела ни налюбиться, ни намиловаться.
- А Николай, просто красавчик, глаз невозможно отвести. Ещё до встречи с ним, Анна слышала про молодого повесу. Говорят, что он женат, а здесь на заработках и ни одной юбки не пропускает.
Молча дошли до Анютиного дома.
- Ну вот мы и пришли. Всего хорошего,- сухо обронила она. Завтра увидимся.
Валентина увидела в окно мать с молодым человеком и почему-то сильно заколотилось сердце. - Ох, не к добру это, - подумала девочка.
- Кто это, мам?, - спросила она вошедшую Анну.
- Не твоё дело, покорми меня. Корова пришла?
- Да, стоит мычит. Что, не слышала?
- Как ты с матерью разговариваешь? - где ей было услышать Чернуху, когда она ног то под собой не видела.
Валентина приготовила на ужин свежей картошки с укропом. Анна поела с аппетитом, как будто ничего вкуснее раньше не ела, запила всё простоквашей вприкуску с лепешками.
- Ты у бабушки была?
- Да, она сама заходила. Лепешек напекла свежих, ты поела?
- Конечно. Как картошка? Удалась нынче?
- Да, ничего, мелкой почти нет.
- Ну и ладно, на выходные докопаем. Пошла я в стайку.

- Привет, Чернуха. Ну как ты тут, моя хорошая? - разговаривала Анна с любимицей, пока обмывала вымя. - Ну что же мы такие разнесчастные то? Каким же ветром нас занесло в эту Сибирь? От комаров и мошки ни днем, ни ночью проходу нет. Вон и у тебя вся шея покусана, - слепни уже оставили свои следы на шее и спине, оводы по забрались под шкуру и отложили личинки, скоро вся спина коровы покроется бугорками.
- Кормилица ты наша, что бы мы без тебя делали то? Как бы выжили?
Напоив корову и почистив сарай, так как утром не успела, Анна пошла во двор, села на лавочку возле березы. Ветерок обдувал её нежную кожу. По девичьи тонкий стан и упругую высокую грудь обтягивало давно уже изношенное серое платье. Опять нашла тоска, стало жалко себя, свою неустроенную личную жизнь. По щеке потекла тихая скупая слеза. Плакала Аня редко, при всей своей хрупкости она была очень сильной духом. Только и утешало, что не она одна так живет, в послевоенное время мало кому жилось хорошо. Освободив и очистив душу слезами, она пошла спать. В эту ночь ей опять приснилась старая церквушка, Богородица нежно смотрела на неё с иконы, будто жалея.

Жизнь понеслась, закрутилась, в сердце неожиданно ворвалась любовь. С Николаем все у неё сладилось быстро. По выходным, когда его соседи по общежитию разъезжались домой, она бегала к нему вечерами, прячась от людского глаза, огородами, но в деревне не скроешься от любопытных глаз. Люди косо поглядывали на Анну, осуждали, а может и завидовали: - Такой красавчик, да ещё моложе на пару лет. Один недостаток был все же у него, женат да с детьми. Но Аннушке было всё равно, что люди говорят. На каждый роток не накинешь платок.
- Сколько её, той жизни? - рассуждала она. А с той семьей, Николай сказал, что покончил отношения. Да и на выходные он никуда не уезжал.

Постепенно люди попривыкли к их отношениям, и Николай перебрался жить к Анне в дом, к всеобщему недовольству Валентины и Марии.
Наступила зима, длинными, холодными ночами Анюта прижималась к Николаю под предлогом погреться, а сама надышаться им не могла, как будто предчувствуя своё недолгое счастье.
По дому Николай мало чем им помогал, дров наготовил на зиму и ладно. Так и жили потихоньку, пока не "грянула гроза" среди ясного неба. В январе месяце Анна поняла, что понесла. Мать уже заметила её состояние и только осуждающе смотрела, ничего не говоря. Да и что тут скажешь, связалась с женатым, чего доброго, только и жди, что сбежит. На чужом несчастье - счастья не построишь.
Анна не переживала, как-нибудь сладится, ведь любимый рядом. Прошло уже два месяца, она испытывала жуткий токсикоз по утрам, вперемежку с сильной изжогой, спала в основном сидя, чтобы не угореть от собственного жара, льющегося из желудка. Она держалась, но однажды заметила, что Николай стал куда-то отлучаться, сначала не надолго, потом все чаще и дольше, стал уезжать на выходные. На все вопросы только нечленораздельно мычал что-то, потом-таки признался.
- Жена родила недавно третьего ребенка, надо возвращаться, не могу же я их бросить на произвол.
- А как же я? Как же наш ребенок?
- Ну что он у тебя первый? Аборт сделаешь, еще не поздно, делов-то.
- Уходи и никогда больше не возвращайся.
Николай молча собрал свои пожитки и ушел, больше она его никогда не видела.
Сердце Анны рвалось на части, душу обуревали сомнения, но наревевшись вдоволь за ночь, она пришла к выводу, что от ребенка нужно избавиться.
Утром она собрала узелок с чистыми вещами, оделась...
- Мама, ты куда собралась?
- Не спрашивай, дочь, пойду я, если не вернусь к утру, корову покормишь, да смотри телиться начнет, бабушку зови. Вдвоем поди управитесь...
- Мамочка, родненькая, что ты надумала? Не ходи туда, прошу тебя.
Валя хоть и мала была, да поняла куда мать собралась, в соседнюю деревню, аборт делать, не иначе. Валентина упала на колени, обняла ноги матери, уткнулась в них головой и запричитала:
- Мама, одумайся. Милая моя, бедненькая, я не пущу тебя. Пусть он родится этот ребеночек, очень тебя прошу. Не убивай его. Черт с ним, с этим дядей Колей, без него справимся. Пожалуйста, ради меня оставь.
Анна подняла зарёванную дочь, ну куда ж деваться то.

Прошла зима, а затем и весна промчалась. Летом, потихоньку передвигаясь, Анна еще как-то управлялась с делами, даже бегала за коровой, та не хотела ходить домой, теленок почти все высасывал, а зачем ей домой то идти, ляжет да и лежит в лесочке в теньке. С наступлением осени Анюта уже кое-как переставляла ноги, а нужно было копать картошку, мать с Валентиной одни не справятся. Копали, почти целыми днями напролет, не разгибая спины. Мошка нещадно съедала, пот струился под грудью, ребенок постоянно давал о себе знать, видно тоже не сладко ему там приходилось. Анна торопилась, вот-вот роды начнутся, а нужно еще высушить все и убрать. Седьмого числа они все работы закончили, и Анна стала собираться в больницу. Девятого числа она произвела на свет девочку.
- Ну вот ещё одна забота на мою голову.
- Для чего ты пришла в этот мир, что ждёт тебя? - думала она глядя на девочку, когда ту принесли на кормление. За окном чирикали воробьи, предчувствуя холода, а на душе у Анны было пусто. Даже когда поднесла ребенка к груди, и та жадно зачмокала, она не испытала никаких эмоций, толи усталость сказывалась, толи депрессия наваливалась черной тучей.

Дома Валентина ожидала долгожданную сестрёнку, очень радовалась новому члену семьи.
- Мам, давай ее Галей назовем. Я Валя, она Галя - похоже.
- Давай. Ты поможешь мне помыть её? Бельё приготовила детское?
- Да, мама, соседи на днях принесли пелёнки, распашонки. Я всё постирала. Ложись, отдохни. Я всё сделаю. И проворная, маленькая Валя засуетилась, забегала. Помыла сама Галинку, положила её рядом с матерью и пошла стирать грязное бельё, то что мать принесла с больницы. Сколько сил таилось в этой маленькой девочке, но она была благодарна матери, за то, что та подарила ей такое чудо.
0

#5 Пользователь офлайн   GREEN Иконка

  • Главный администратор
  • PipPipPip
  • Группа: Главные администраторы
  • Сообщений: 17 972
  • Регистрация: 02 августа 07

Отправлено 26 сентября 2023 - 14:54

В 2020 году


ЗОЛОТЫМ ЛАУРЕАТОМ КОНКУРСА СТАЛА:

Стеценко Галина, 1957 г.р./г. Москва, Россия
Ссылки на издания и публикации:



23

(с) Галина Стеценко

ВСЕГДА РЯДОМ

Чего она боялась, то и произошло. Боялась, что с приходом в их диспансер нового главврача, жизнь её разделится на две половинки. Сейчас она вся в этих стенах: и работа, и семья, в давно привычном ритме. Работа никогда её не радовала, а за многие годы опостылела. Жалко несчастных нервно-психических больных, но уже глаза не поднимаются на них, сердце разрывается на части от невозможности вылечить их. Все дни здесь одинаковы, моросят, моросят неприятным дождём, сливаясь в огромную лужу — годы, десятилетия — стоячая вода. А вспоминаются как один бесконечно нудный день.
Ни минуты она б не задержалась здесь, если б не палата без номера. Она в ответе за её обитателя. Раньше коллеги интересовались, кто он. Родственник? Знакомый? Уж очень она привязана к этой палате. Она отвечала, что приятельница просила её присмотреть за больным — сама не может его навещать. Потом все привыкли и уже не спрашивают. В его палату она забегала по несколько раз в день, чтобы обнять, подержаться за его руки, посидеть с ним рядом. Помолчать — разговоры не клеятся. О чем говорить? Об одном и том же. Как спалось? Сыт ли?
Новый главврач не сразу начал преобразования. Собрал, как положено, коллектив, познакомился в целом. Стал персонально присматриваться к каждому. Пришёл и её черёд. Вызвал он её к себе в кабинет и напрямую выложил:
— Пора вам, уважаемая Елизавета Петровна, на заслуженный отдых. Мы ценим ваш многолетний труд на одном месте на благо психиатрии, но надо понимать, что пора.
У неё всё внутри оцепенело, язык стал тяжёлым. Ей хотелось упросить главврача оставить её поработать, ну хоть немного:
— Да я ещё могу…— только и смогла выговорить. Он жалостливо смотрел на её пожелтевшее лицо, на абсолютно седую голову – ни один волосок не выдавал былого цвета. — Давайте откровенно. Вы врач высокой квалификации, никто с этим не спорит. Вы можете. Но не так, как это сделает полный сил молодой энергичный врач, согласитесь. Вы и дела ведёте по старинке, всё на бумажках пишете, в компьютер не вводите информацию. Ну, кто сейчас так работает? Пора, Елизавета Петровна, пора. До конца недели работайте, дела новому врачу передадите...
Елизавета Петровна, опустив голову, смотрела на свои широкие стопы в растоптанных туфлях и не могла сдвинуться с места. Главврач заметил её замешательство и подбодрил:
— Проводим вас, как положено, с букетом цветов, благодарственным письмом, подарком...
Выйдя в коридор, Елизавета Петровна присела на диван. Плотно сомкнула губы и веки, сдерживая слёзы. Морщины на лице сбились в кучу. Кровь в жилах, казалось, застыла, отёкшие ноги стали как цементные и не поднимались.
Немного посидев и придя в себя, она побрела по длинному давно крашеному коридору, залатанному линолеуму с потертым ромбическим рисунком, не замечая медработников и обиженных судьбой пациентов, перекачивая своё тело на отёкших как две тумбы ногах. В палату без номера. Открыла дверь.
На кровати в серой больничной рубашке, запрокинув голову, сидел немолодой мужчина с двумя небольшими залысинами в коротких поседевших волосах. По широкому лбу, чуть выше соединённых на переносице густых бровей пролегли три глубоких колеи морщин. Андрюша смотрел в прямоугольник окна, на паутины голых веток берёз или просто вдаль, потому что из окна не видно территории двора. Она подсела к нему. Он не повернулся и не выразил никаких эмоций. Некоторое время они молчали. Трудно начать разговор.
— Андрюша, — захлебнулась она подступившей к горлу волной. Кинулась к нему, крепко обняла, обсыпала поцелуями. Не отпускала из своих объятий, гладила его по голове и щекам. Он сидел, не двигаясь, принимая её поглаживания и поцелуи. Лишь повёл взглядом в её сторону, а брови не шелохнулись.
— Что? — спросил он, понимая, что пришла она к нему не как обычно, а хочет сказать что-то.
— Меня увольняют, — выдавила она из себя сквозь спазмы в горле.
Он снял её руки со своих плеч:
— А я?
— Надо что-то придумать, — заёрзала она.
— Что? — безнадежно спросил он.
— Я буду думать, буду…
— Что здесь можно придумать? За все годы ты в историю болезни столько всего напихала...
Она встала с кровати:
— Я подумаю, я подумаю... — направилась к выходу. Мысли суетились, и на коротком пути от его кровати до двери ей казалось единственно правильным и реально выполнимым решением — избавиться от истории болезни. Пусть папка потеряется и никогда не найдётся. Хорошо, что нет никаких записей в компьютере, а всё на бумаге.
Она вошла в свой кабинет, достала из кармана халата ключик, открыла шкаф. Толстую папку сняла с полки. Чего только в ней нет! Столько выдумок в этой макулатуре! Назначения одни, другие, длительное лечение... Сама назначала и контролировала, чтобы он прятал таблетки и не выбрасывал в урны, чтобы ни одна медсестра не увидела…
Она нервно листала историю болезни. Её не интересовала хронология и содержание записей. Она думала, как от них избавиться.
Вдруг дверь кабинета резко распахнулась. Елизавета Петровна вздрогнула от
неожиданности, как будто её поймали на месте преступления, и растерялась. Перед ней стоял главврач и, как она предположила, её замена — молодая подтянутая врач в голубом брючном костюме.
— Вот знакомьтесь, Елизавета Петровна...
Дальше она ничего не слышала. Понятно, кто она и зачем здесь.
— Елизавета Петровна, оставьте всё как есть. Если вопросы возникнут, вам скажут, — донеслись слова главврача.
Преемница захлопнула мешавшую ей пройти к столу приоткрытую створку шкафа, выдернула ключик и зажала в ладони. У Елизаветы Петровны сердце ёкнуло.
— Если что нужно, говорите, рада помочь, — она вышла из кабинета.
Все последние дни перед увольнением Елизавета Петровна места себе не находила. Как жить вдали от Андрюши? Вся жизнь её проходила рядом с ним. Она часто оставалась ночевать в диспансере, даже когда этого не требовалось по работе. А дома? У неё там нет ни родных, ни друзей, а главное — там нет Андрюши.
Что делать? Домой его с многолетней и не прогнозирующей выздоровление болезнью не выпишут. Признаться, как он сюда попал? Поверят ли? А если поверят, вдруг отдадут её под суд?.. Работать её не оставили. Где держат работника после семидесяти? В своё время её ценил бывший главврач, с которым много лет изо дня в день рука об руку шли, преодолевая трудности нелегкой работы. С ним она чувствовала себя как за каменной стеной: помогал, поддерживал, понимал. Предлагал ей создать семью, но она, одержимая любовью к Андрюше, не находила для него места в своём сердце. Он помог осуществить план спасения Андрюши, выделил для него отдельную палату. Ему она доверила свою тайну, и он хранил её до последних дней своих. После него был другой главврач — ничего и никого вокруг не видел, и Елизавета Петровна продолжала жить спокойно.

Последний рабочий день. Она волокла ноги в палату без номера. В коридоре пахло щами. Андрюша уже вернулся с обеда и сидел, по-прежнему глядя в бесконечное бледно-серое пространство.
— Андрюшенька, я хотела твою историю болезни…Не вышло...
Он глянул на неё безразлично полуоткрытыми глазами выцветшего голубого цвета:
— Я не знаю, хочу я теперь туда или нет. Когда-то хотел — десять, пятнадцать лет назад. Упрашивал тебя отпустить меня отсюда. Помнишь?
— Да, но… Тогда… перестройка всю страну крушила, у людей деньги отнимала… и мы остались без копейки… Все слонялись без работы... Ты представить себе не можешь, как выживали там, за забором диспансера… А здесь ты отдыхал, накормлен и казённой едой, и я всегда тебе свою еду приносила. Комнату тебе отдельную выхлопотала с холодильником. Есть шкаф с книгами… А дома мы бы до сих пор жили вдвоем в однокомнатной квартире…
Он молчал. Он всё это уже не раз слышал, что она всё делала для его блага с самого детства, и тогда, много лет назад, когда он ещё надеялся обрести свободу.
— Я буду думать, как тебя отсюда вытащить…— она пыталась заставить его в это поверить, хотя сама не знала, как осуществить. Её просветлённое сознание вдруг заполнило глубокое сожаление в том, что она выбрала для него.
— Скоро меня вытащат из этой отдельной палаты и переведут в общую к придуркам. Такие меня ожидают изменения.
— Я приложу все усилия, чтобы тебя отпустили.
— Ну, кто меня отпустит? За столько лет меня не смогли вылечить, и вдруг я стал здоров и не опасен для окружающих? Помнишь, я просил меня отпустить, говорил, что я абсолютно здоров? Так посчитали, что у меня обострение! — он говорил это повышенным тоном, а последнюю фразу выкрикнул.
Дверь распахнула медсестра:
— Укол сделать?
— Нет, не надо. Он уже успокоился.
Медсестра захлопнула дверь. Он продолжил, сбавив тон:
— Тогда не ушёл отсюда, а сейчас мне зачем? Что я могу? Я разучился вилкой есть и хлеб резать — здесь нож не дают. И кто меня там ждёт? Ни жены, ни детей. Одноклассники и соседи не узнают меня. И я никого и ничего не помню. Детство как в серой мути, что вижу в окне. Сохранилось только чувство — я всегда боялся потеряться. А ты всегда была рядом. Если меня о чём-то спрашивали, то всегда за меня отвечала ты. Ты всегда знала, что я хочу, как мне лучше... Да, всё затуманено, но я отчётливо вижу тот ужасный день. Я со сковородой в руке… твой истерический крик… ошеломлённые глаза соседей… менты… скорая помощь, которая увезла меня в другую жизнь навсегда. Я постоянно чувствую рукопожатие — в моей руке ручка сковороды... Я был чересчур послушным ребенком. Ты дала мне в руки сковороду, а я послушно её держал. Когда меня приехали забирать, я просто опешил, не понимал, что меня ожидает... Я же никого не убивал и даже не ударил ни разу…
— Сынок, ты же знаешь, я боялась отпустить тебя в армию. Тебе присылали повестки, одну за другой. Вдруг отправили бы тебя куда-нибудь в горячую точку? А ты у меня домашний, не для тебя это...
— Помню, ты меня не отпускала с мальчишками во дворе играть, и на дискотеку… всё боялась, что меня обидят, побьют, а я не смогу защититься…
— Боялась, сынок….
— И ты отправила меня в тюрьму на пожизненный срок...
— Ну, разве это тюрьма? — ей снова хотелось оправдать себя. — Живёшь как король, ухаживают за тобой: кормят, обстирывают, в комнате убирают… Я спасла тебя! В нашем роду мужиков берегут. Твоя бабка во время войны мужа в погребе прятала.
— Он и умер в погребе...
— Умер, потому что заболел тогда.
— Если бы не заболел тогда, то умер бы там потом.
— Сынок… — она припала к нему, усыпая частыми поцелуями в щеки и лоб. И гладила, долго гладила его по голове и плечам, держала его руки в своих. Прощались, будто растащат их поезда в разные стороны, и никогда им не доведётся встретиться.
— Ну, хватит, хватит, — сказал он сухо, слегка отталкивая её. Он давно не называл её мамой, с тех пор, как попал сюда. Такая у них договорённость с целью конспирации. Фамилии разные. Отец оставил ему свою фамилию на память, а вскоре после его рождения ушёл в другую семью и никогда не появлялся. — Иди уже. Тюрьма мне — за мое малодушие.
Она попятились к двери со слезами:
— Я приходить к тебе буду... курочку приносить твою любимую… и шоколадки…
Домой она вернулась с поникшим букетом роз, благодарственным письмом и чайным сервизом в упаковке. Поставила на столе две чайных пары, для себя и Андрюши. Как чай без него пить?
Поздний долгожданный сыночек… Она с детства его оберегала. Нависала над песочницей, следила, чтобы никто из детей не отнимал у него игрушки. Ежедневно выясняла, не обижал ли его кто-нибудь из ребят в детском саду и в школе. А когда подрос, разве перестала она о нём переживать? С его взрослением становилось ещё страшнее отпустить его в сети к своевольной подруге, жене, и куда ужаснее — в армию.
Как жить, не видя его? Она будет ездить к нему каждый день, на электричке, потом автобусом. И тяжёлые сумки, полные вкусной еды, дотащит, не подведут больные ноги.
Она сходила в магазин за продуктами. Ей вдруг привиделось, что Андрюша с ней рядом за столом аппетитно уплетает приправленную специями курицу. Потом исчез. Ей стало невыносимо тоскливо: она здесь, а он там, за толстыми стенами из красного кирпича, обнесёнными забором и лесом, ест мерзкий супчик и котлеты из хлеба… Как его оттуда забрать? Она то видела его, не различая где — в снах, воспоминаниях, видениях – и радовалась, то страдала от разлуки и собиралась ехать к нему немедленно. Мысли роились и больно жалили её. От них она укрывалась ночью с головой и просыпалась в поту. Где её мальчик? Тишина кричала его голосом, пустота заполнялась его силуэтами…
Утром она обнаружила: сырая курица на столе издавала зловонье, а соль в холодильнике... Скоро она поедет к Андрюше, вот только сумку соберёт. Охваченная радостью предвкушаемой встречи, она идёт в магазин. В отделе для малышей покупает матросский костюмчик — нарядит своего сыночка. Он бежит к своей мамочке по длинному коридору в сандаликах, падает, поднимается и плачет...
Завтра она поедет к нему, завтра…


0

#6 Пользователь офлайн   GREEN Иконка

  • Главный администратор
  • PipPipPip
  • Группа: Главные администраторы
  • Сообщений: 17 972
  • Регистрация: 02 августа 07

Отправлено 26 сентября 2023 - 14:57

СЕРЕБРЯНЫМ ЛАУРЕАТОМ КОНКУРСА СТАЛ:

Нескоромных Вячеслав, 1958 г.р./г. Красноярск, Россия
Ссылки на издания и публикации:


6

(с) Вячеслав Нескоромных

ИВАКАК ПАНАЛЫК – ИЩУЩИЙ С КОПЬЁМ

Старый эскимос Ивакак сидел на корточках у яранги, курил трубку и смотрел в сторону моря, забитого в эту весеннюю пору белоснежными с голубыми изломами льдинами.
Море дышало, и это отмечалось по колыханию плотно сдвинутых, трущихся между собой льдин. Тяжёлая скорлупа льда вздымалась и опускалась, как возносится и опадает грудь тяжело дышащего, лежащего на смертном ложе человека.
Смерть, это тот последний рубеж, к которому был устремлён Ивакак, следуя обычаю своих предков, – уйти, чтобы не быть немощной обузой своему, так не просто живущему на берегу стылого океана, роду.
Ивакак был когда-то удачливым и неутомимым охотником, получившим имя ищущего с копьём за продолжительные и всегда успешные поиски зверя среди льдов.
Было время, когда упругие лёгкие ноги долгими часами в полярной ночи без устали выслеживали морского зверя, а сильные цепкие руки крепко держали гарпун или пальму*, готовые всякое мгновение нанести удар и поразить цель. Это мог быть бредущий в поисках добычи нанук**, неосторожно задремавший на солнце тюлень, или вынырнувший из воды у края льдины морж с вислыми усами.
Любил Ивакак охотиться весной с каяка, когда льды расходятся и открываются широкие водные глади. И если в глубине вдруг мелькала тень зверя, резким броском гарпуна пронзалась водная толща и, кожаный пузырь, закрепленный к древку, начинал трепетать, показывая, насколько точным был бросок. В этот момент сердце охотника билось, как неистово бьётся в предсмертной тоске пронзённый зверь, и необычайный прилив энергии вызывал восторг.
А когда к побережью из тундры приходило стадо карибу***, то все люди стойбища выходили на охоту. Женщины, дети и старики, обойдя скрытно стадо, гнали пасущихся карибу на охотников, подражая вою волков.
Охотники же, укрывшись в тундре, поражали карибу стрелами и сильными бросками копий, если карибу подходили близко.
Ивакак славился умелой и точной стрельбой из лука и сильным точным броском своей остро отточенной пальмы. Порой ему удавалось за одну охоту поразить несколько карибу. Мало кто из охотников оказывался точнее Ивакаку, и семье доставалась лучшая часть добычи.
Но всё это осталось в прошлом.
Теперь глаза старого охотника слезились на ветру, ноги стали непослушны, восприимчивы к погоде, а рука слабой и неверной. Смертоносные для зверя гарпун и пальма, невероятно потяжелели, а воспалённые суставы причиняли боль при попытке бросить снаряд.
Жизнь замерла на закате, и очень напоминала солнце, которое неумолимо катилось за холмы тундры, теряя свою ослепительную силу, цеплялось на края, яростно выгрызая своими, уже не столь яркими, лучами линию горизонта, стремясь проникнуть и раствориться в тверди земли.

Ивакак осмотрел свой давно не использовавшийся каяк, что лежал у яранги, как он это делал много раз, собираясь на охоту и, отметил, что каяк стал совсем ветхим: деревянный каркас рассохся, тюленья шкура, когда-то плотно облегавшая каркас, потрескалась, кожаные крепёжные нити в некоторых местах оборвались.
Но теперь его последний поход среди льдов будет недолгим и надежность каяка была не столь важна.
Ивакак помнил, как в его молодые годы старых людей, доживших до белых волос и глубоких складок на лице, по решению на семейном совете увозили порой на дальние торосы и оставляли среди льда и стылой воды.

Старый охотник присел у каяка и воспоминания нахлынули, захватили и унесли его сознание в прошлое.
Так захватывает и околдовывает снежный вихрь, когда выйдя из теплой яранги в ночь и стужу, подхваченный упругим жестоким потоком вьюги и потерявшись среди снежной, бьющей в глаза, круговерти, оказываешься вдруг в иной реальности в сравнении с уютом и устоявшейся обстановкой домашнего очага.
Ивакак вспомнил, как он, совсем еще молодой и уже признанный охотник своего племени, в далёком стойбище разглядел ладную девочку, чей милый нос так смешно выглядывал из натянутой на голову кухлянки, а два черных уголька-глаза невероятно сверкали и сразу очаровали его.
Девочка еще была мала, а Ивакаку уже было нужно выбирать невесту.
Он ждал три сезона, отправляя отцу Нагуе, – так звали смешливую его избранницу, подарки: добытые на охоте шкурки и прикупленные предметы нарядной одежды.
А когда пришло время забрать невесту, приехал, и, обсудив условия, заплатил семье своей будущей жены отступные в виде шкуры убитого белого медведя и увез Нагую в своё стойбище, в общую теперь для них ярангу.
Нагуя, войдя впервые в их жилище, по обычаю робко разложила свои вещи: кухлянку, фартук, оленьи унты, округлый нож уло и масляную лампу.
Лампу невеста тут же зажгла, и момент, когда фитиль загорелся, пуская тонкую струйку копоти, стал началом семейной жизни Нагуи и Ивакака.
Скоро юная жена округлилась в талии и стали с нетерпением ждать прибавления в семье.
Нагуя, освоившись, любила танцевать, нежно напевая мелодию, то ветра, то моря. Более всего ей удавалась песня чайки. Кружась в танце, как в вихре воздушных потоков, с раскинутыми руками-крыльями, Нагуя издавала звуки, так похожие на крик чаек, что порой, если танец исполнялся на берегу, летающие поблизости птицы, начинали метаться и присматриваться, стараясь определить, откуда слышится голос неведомого сородича.
Роды оказались тяжелыми.
Ивакак вспомнил, как металась в жару его юная жена, каким влажным и ядовито бледным было её лицо, как она стонала и затем тихонько успокоилась.
Повитуха, что была рядом, отметив, что душа Нагуи воспарила в царство теней, орудуя остро отточенным ножом, сделала искусный надрез, и через минуту ярангу огласил звонкий крик малыша.
Так родился первый сын Ивакака.
Тело Нагуи уложили под каменную кладку на берегу, которую тут же замело снегом. Ивакак еще долго ходил к могилке, пока не отметил, что песцы и птицы совсем растащили захоронение. После этого боль ушла из сердца.
Сын, названный Ничугайак – свет, оказался крепким и сильным.
Прошёл сезон зимней охоты, наступило короткое жаркое лето. И к Ивакаку приехал на оленьей упряжке известный вожак из чукотского стойбища с женой.
Чукчи и эскимосы, проживая на одном побережье, сдержанно общались, производя обмен шкурами оленей, одеждой из шкур на нарты, искусно шитые кухлянки, изделия и оружие для охоты, мастерски изготовленные каяки и большие лодки – умиаки.
Удобно усевшись в яранге, продуваемой ветерком, гость заговорил о том, что давно ждут с женой ребёнка, но милости Богов не случилось и он просит взять его жену к себе на ложе, чтобы она родила ему ребёнка от Ивакаку. Всем известно на побережье, что Нагуя умерла при родах, выносив здорового малыша, а значит, Ивакак может сделать так, чтобы и его жена быстро понесла дитя.
После смерти Нагуи Ивакак жил один без жены. Помочь чукче, он согласился, и сразу в первую же ночь, еще при муже-чукче принял его жену к себе на ложе и страстно обнимал молодую женщину по имени Нулик, – так заскучал он по женскому телу.
Гость лежал на другом, богато убранном ложе в яранге и утром, оглядывая смущенную жену и весёлого хозяина яранги, долго цокал языком и счастливо посмеивался, предвкушая будущее прибавление в семье.
На другой день гость уехал, одарив оленем и оставив Нулик у Ивакака, объявив, что он вернется и заберёт жену, как только она понесёт ребёнка.
Ивакак и Нулик были счастливы вместе. Настало время, и женщина отметила, что она понесла ребёнка. Время шло, Нулик округлилась в талии.
Долгими вечерами, лежа на шкурах в уютной яранге и наблюдая за Нулик, Ивакак любил припадать ухом к животу Нулик и ждал, когда ребёнок проявит себя. В тот момент, когда он ощущал движение и толчки плода, весело смеялся, чем веселил и маму ребёнка.
Муж Нулик, обеспокоенный затянувшимся товариществом по жене, наведался в стойбище Ивакака и, отметив не без удовольствия внешний вид своей беременной жены, предложил ей ехать с ним сейчас же. Но удивительное дело, Нулик, как только прозвучали слова об отъезде, исчезла, растворилась в тундре, – незамеченной уехала верхом на олене за ближние холмы.
Прошло несколько дней. Ивакак не мог объяснить, куда исчезла женщина, и только догадывался о причинах такого поведения: Нулик совершенно не хотела уезжать от него. Он же, дав слово мужчины, готов был сдержать обещание, но на душе охотника было пасмурно и боль потери точила его сердце.
Не дождавшись Нулик, сердитый чукча уехал в гневе.
Нулик тут же вернулась и взялась за домашние дела в яранге, так, как будто никуда и не пряталась несколько дней за холмами.
Ивакак понял, что следует принимать решение, и сказал Нулик, что не хочет отдавать её назад. Женщина, бросилась к Ивакаку и, понимая всю ответственность их непростого решения, впервые заплакала и, рыдая, прижималась к нему, ища защиты.
Вскоре в стойбище прибыл посланник от старейшин рода эскимосов. Обойдя стойбище и огладывая Нулик заинтересованным взглядом, старый эскимос сказал Ивакаку за обедом, что он должен вернуть жену чукчи, иначе может случиться вражда, что не хотелось бы всем живущим на побережье залива эскимосам. Чукчи злопамятны, настроены воинственно и готовы отстоять своё право на Нулик и её ребенка.
Ивакак понимал, что он давал обещание и, склонив голову, изрек, отвернувшись и не глядя на посланника:
− Пусть родит – скоро уже.
С тем и расстались.
На исходе зимы Нулик родила сына.
Едва Нулик оправилась от родов, Ивакак с тяжёлым сердцем взялся готовиться к обещанной поездке, надеясь убедить старейшин оставить Нулик и сына с ним.
Но ситуация стала развиваться совсем не так, как планировалось.
Муж Нулик, не поверив обещаниям, как только узнал о рождении ребёнка, примчался в стойбище Ивакака на собачьих упряжках в сопровождении трёх воинственных сородичей. Голодные собаки, учуяв жильё после многочасового перехода, стали неистово лаять и переполошили местных собак, что спасло жизнь Ивакаку и сохранило его семью.
Услышав многоголосый собачий лай и сразу поняв, что это воинственные чукчи приехали забрать Нулик с сыном, а его наказать, Ивакак успел приготовиться и, не ожидая милости, решительно встретил непрошенных гостей, ранив одного из них стрелой, пущенной из лука, в ногу. Раненый завыл от боли и свалился с нарт. Чукчи замешкались и, спешившись, стали скрытно подбираться к стойбищу.
Ивакак вооружившись пальмой, ждал их в укрытии, а когда чукчи крадучись подобрались к яранге, метнул пальму по крутой дуге и пронзил одного из воинов насквозь через спину и грудь, пригвоздив к земле сверху-вниз так, что тело, дернувшись вслед пронзившему его тяжёлому копью, застыло в позе отчаяния и боли.
Из нападавших способных к бою остались двое.
Один из чукчей, пережив страшную смерть напарника, потеряв остатки решимости, бросился бежать в тундру, а в стойбище остался только муж Нулик. Теперь он беспомощно метался, ища защиты от острого взгляда охотника, но поняв, что его не собираются убивать, кинулся в тундру вслед за убежавшим ранее чукчей к брошенным нартам и вскоре они умчались, озлоблённо покрикивая на собак.
Следовало спешно собираться в дорогу, о чём хлопотали все сородичи, так как была вероятность, что чукчи вернуться отомстить за гибель своего человека.
Смочив на морозе полозья нарт водой для лучшего скольжения, Ивакак приготовился к поездке.
На нартах была устроена уютная кибитка, в которую охотник посадил Нулик с сыном.
Укрытая снаружи и устланная изнутри шкурами, кибитка получилась теплой. В нарты Ивакак запряг собак, собрал самое ценное и они отправились в путь через заснеженные просторы тундры вдоль моря, изредка останавливаясь, что бы поправить поклажу. На остановках Ивакак спешил посмотреть на дорогих ему людей и, откинув полог, наблюдал, как Нулик обнажённая до бедер весело кормит их сына, этакого щекастого и румяного богатыря, что вцепившись в грудь мамы, усердно сосал молоко. Нулик запрокидывала голову и звонко смеялась, − по всему было видно, что она счастлива.
Ивакак был горд и радовался возможности иметь семью, несколько огорчаясь от тревожной мысли о том, что их ждёт там, на далёком стойбище, и о том, что есть люди готовые отнять у него Нулик и сына.
На исходе третьего дня пути запуржило и, накормив собак, устроились на ночлег.
К утру буран улёгся, и взору Ивакака предстала снежная равнина, которая была по размеру сродни безграничному отчаянию от мысли, что он должен отказаться от своего ребенка и Нулик. После всего пережитого стало понятно, что совершенно немыслимо отказаться от родных ему людей и Ивакак решил твёрдо отстаивать своё право на семью.
Приняв окончательно решение, Ивакак легко вздохнул и шагнул к нартам, открыл полог и увидел самую прекрасную из возможных сценок кочевой жизни, – Нулик обнаженная и сияющая кормила сына грудью. От Нулик шел божественный свет, – свет материнства, свет истины.
Увидев Ивакака в сиянии ворвавшегося в ярангу света, Нулик улыбнулась ему самой замечательной улыбкой и во взгляде, которым она посмотрела на отца её сына, было столько любви, что Ивакак уже совершенно без сомнений, быстро собрал поклажу и отправился в путь к стойбищу своего брата. Брат принял его радушно, и, узнав о последних событиях, обещал свою поддержку.
Вскоре всё разрешилось.
Претензии чукчей были отклонены старейшинами рода, а воевать за возвращение жены своего оскандалившегося неудачной самовольной вылазкой авторитетного сородича, чукчи не решились. На совете старейшин родов было решено: спор был честным и Ивакак из него вышел победителем.

Прожили они долгую жизнь вместе. После рождения сына Нулик еще родила охотнику дочь. Сын вырос и стал успешным охотником и хозяином, помощником старшего брата, переняв всё лучшее от отца.
Дочь выросла красавицей и еще совсем юной покинула дом Ивакака, став женой молодого охотника.
Теперь подрастают внуки, всё меняется, вот и Ивакак остался недавно без жены: тихо – как и жила, ушла в мир теней его Нулик.
Ивакак спустил на воду каяк и, не выпуская из рук наконечник боевой пальмы, отправился в свой последний поход, последнюю охоту теперь уже за собственной жизнью.
В сумерках каяк скользил между льдов, и плыть было легко и как-то беззаботно.
Когда ищешь смерти, она сама избегает встречи, и заботиться не о чем.
Тем не менее, прибрежные льды закончились, и открылась стена торосов, между которыми каяк скользил, как по лабиринту. Двигаться вперед стало невозможно, каяк качало на пологой волне и звук трущихся друг о друга льдин и звонкая капель сопровождали эту качку.
Вода заполняла каяк и теперь уже борта чуть ли не черпали воду. Не ожидая медленного конца, Ивакак еще раз оглядел свой мир полярного охотника, ударил наконечником пальмы в борт каяка и решительно встал с поднятым над головой лезвием копья своего боевого и трудового оружия, с которым долгие годы он создавал, кормил и защищал свой род.
Каяк стремительно наполнился и стал погружаться в воду.
Скоро вода заполнила каяк до краев. Последнее, что видел старый охотник, – стену льда над собой, небо надо льдами и краешек далёкого берега родного побережья, где жили его родные, ради которых он жил и умер.

* Пальма – копьё с тяжелым наконечником, предназначенное для охоты;
** Нунук – белый медведь;
***Карибу – северный дикий олень.


0

#7 Пользователь офлайн   GREEN Иконка

  • Главный администратор
  • PipPipPip
  • Группа: Главные администраторы
  • Сообщений: 17 972
  • Регистрация: 02 августа 07

Отправлено 26 сентября 2023 - 14:58

ЛАУРЕАТОМ СТАЛА:

Ольга Набережная (Штыгашева Ольга Михайловна), 1969 г.р./г. Якутск, Россия

Ссылки на издания и публикации:



19

(с) Ольга Набережная

ШРАМ

Ровно в час послышался робкий стук.
- Войдите! - зычно крикнул я и оглянулся на звук открываемой двери.
На пороге стояла женщина. Совсем молоденькая. Лицо серое, перекосившееся от боли. Огромные, серые с рыжинкой глаза. Вязаная шапка по самые брови и тёплая бесформенная куртка. Женщина молчала и с ожиданием смотрела на меня.
- Вы в первый раз? - нетерпеливо спросил я.
- Как? – не расслышала она и скользнула по мне глазищами.
- На сеанс ко мне первый раз, спрашиваю?
- Да. В первый, - чуть оживилась женщина. – Я записывалась. Я все оплатила, - быстро и испуганно добавила она, словно боясь, что я выставлю её за дверь.
- Раздевайтесь. И садитесь спиной ко мне вон на тот агрегат, - я кивнул в сторону массажного кресла.
- Совсем? – смущённо спросила пациентка
- Что – совсем? – не понял я.
- Раздеваться до трусов? – неуверенно спросила, и её лицо заалело неровными пунцовыми пятнами.
- Нет пока. Начнём с шеи и грудного отдела, - я улыбнулся. Мне стало жаль её – испуганную, загнанную болезнью в мои немилосердные руки. – Только блузку снимите.
Она кивнула и начала раздеваться. Я исподтишка наблюдал. Аккуратно повесила куртку на стойку. Потом рывком стянула шапку, поморщилась от неосторожного движения. А я обомлел и натурально впал в ступор. Тяжёлым золотым водопадом заструилась к поясу копна волос, щелкая от статики и вспыхивая солнечными бликами на свету. Я в тупом параличе глядел эту красоту. Мне вдруг привиделись пшенично-спелые поля со звонкими короткими трельками жаворонков под высоким пронзительно-синим небом; неожиданно ворвался в сознание запах свежего гречишного мёда драгоценными янтарными каплями переливавшегося в глиняную плошку; соломенно-белый песок на пенистом берегу моря, где когда-то в детстве я искал диковинный камень под названием «куриный бог». Воспоминания нахлынули так оглушительно ясно, что я на мгновение забыл, что нахожусь в собственном массажном кабинете, и меня ждёт пациентка… Тьфу ты, наваждение какое-то. Женщина испуганно смотрела на меня, прижав руку к воротничку кофты, а я смотрел на неё.
- Простите, задумался. Поторопитесь, пожалуйста, - сухо заметил я, не отрывая взгляд. Она съежилась, смешалась.
- Вы не могли бы отвернуться, - тихо попросила она. – Мне не очень удобно.
Чудная. Да я миллион видел женских тел. Причём разных. На фиг мне её разглядывать-то, возмутился я, но послушно отвернулся. Чёртово зеркало. Все равно же видно. А она успокоилась. Нащупала шнурок на горловине рубашки и потянула его вниз. Ворот распахнулся, обнажив прозрачно-молочную шею. Тоненькая нежно-голубая жилка терялась в ложбинке ключицы. Я облизал в миг пересохшие губы. Не смотри, урод, не смотри туда, что в ней такого, чего нет в других. Но глаза жадно искали отражение. Женщина ковырнула пуговку, потом вторую. Поёжилась от прохлады, чуть помедлила, и продолжила спокойно расстёгивать блузку. С каждым сантиметром обнажавшейся плоти мне становилось хуже. И одновременно восторженно. Я чувствовал её пальцами прохладную пластмассовость пуговиц, мягкость шёлковой ткани, щекотавшую грудь, видел красный след под съехавшей к округлому плечу лямкой бюстгальтера. А она как ни в чем не бывало продолжала мучить меня, даже не замечая, что я уже не пряча взгляда, пялился на неё в зеркало. И с каждой преодолённой кругляшкой на её кофте таяла моя врачебная этика…
Мне показалось, что время остановилось, что прошёл час или два, пока её одеяние не сползло с плеч. Она, одной рукой прижимая блузку к груди, оседлала кресло, как я сказал, второй - непринуждённо закрутила золотую гриву в шишку на макушке и замерла в ожидании.
- Готовы? – выдавил я. Голос не хотел подчиняться, пришлось даже откашляться.
- Ага, - приглушённо раздалось с кресла. Я опять улыбнулся. Бедняжка так крепко вдавила подбородок, что разговаривать почти не получалось. Ну это и хорошо. Я даже не представлял, о чём с ней можно беседовать. Обычно мои дамочки, морщась под движениями рук, сами начинают разговор, я их не прерываю и даже поощряю. Когда мозги заняты мыслью, боль не так ощущается. Но я не хотел слышать её голос. Иначе вся моя сил воли поплывёт, как воск горевшей свечи. Пусть лучше молчит…
Не помню, как время сеанса закончилось. Я старательно и аккуратно разминал бугорки шейных позвонков, стараясь не причинить сильной боли. Моя пациентка дёргалась, но молчала. Спускаясь ниже к тонкому стрежню позвоночника, который чуть прощупывался под шелковистой, влажной, вспотевшей от страха кожей, я почти не контролировал свои движения, и только боязнь сделать ей больно удерживала меня на грани здравомыслия. Спускаясь к лопаткам, я почувствовал, что руки мои слабеют от сострадания. Острые, худенькие, как крылья птички, они трогательно торчали, словно требуя защиты. Это и спасло. Меня накрыл какой-то странный и совершенно не свойственный мне прилив вселенской жалости. Да черт! Что со мной такое-то?! Баб я, что ли, не видал в своей жизни?! А это и не понять что скрутило меня, как пубертатного прыщавого несмышлёныша… Закончил я уже полностью придя в себя. Жалость помогла. Нельзя же хотеть того, кого жалеешь.
- Можете одеваться. Жду вас в среду. Средний и поясничный отделы, - бесстрастно, стараясь не смотреть на женщину, сказал я и пошёл к раковине.
Она торопливо соскочила с аппарата и принялась одеваться. Хорошо, что над умывальником нет зеркала. Меня всё время хотелось смотреть на неё. Как она, пуговка за пуговкой, будет облачаться в свой ненадёжный футляр. Как, совершенно не обращая на меня внимания, наденет куртку, натянет шапку, спрятав буйное золотое великолепие волос, и уйдёт в неизвестность. До среды.
-Спасибо, доктор, - радость звучала в её голосе. Радость от того, что все закончилось, и она целых два дня не вспомнит обо мне, забудет как страшный сон мои неумолимые руки.
Женщина сгребла с вешалки одежду и, на ходу проронив «до свидания», выскользнула за дверь. Ну что ж, до встречи, моя птичка…
Дожил как-то до среды. Все это время вспоминал странную пациентку. И ждал этого часа, и боялся. Пробовал передать её сменщику – от греха подальше – но у того своих пациентов по самое не хочу. Поэтому – ждал.
В тот день я не волновался совсем. Как-то отболело и свыклось, что она – моя карма, моё наказание или счастье. За неполные тридцать пять со мной такая чертовщина впервые. И что мне с этим делать – фиг его знает. Минута в минуту опять чуть слышное постукивание в дверь.
- Входите уже, - сдерживая радость, кричу я и иду мыть руки. Так положено. Руки должны быть чистыми и тёплыми.
Она вошла уже увереннее, чем в первый раз. Опять раскинула золотое море по плечам, так же аккуратно развесила одежду и вдруг остановилась. Спиной почувствовал её напряжение.
- Раздевайтесь. Ложитесь на кушетку.
- Юбку снимать?
- Конечно. Хотя, если сможете спустить до бёдер, то не снимайте.
Женщина неторопливо стянула водолазку, упорно отворачиваясь от меня к окну, сложила её на стульчике, рука метнулась к молнии на боку. Мой наблюдательный пост скрывал жадные взгляды. А я смотрел. Я буквально поглощал её через зеркало. Женщина немного замешкалась с замком, спустила юбку вниз. Худощавые, немного неровные ноги, обтянутые тонкой лайкрой, казались лапками маленькой цапли. Хотелось встать на колени, обнять их и забыть, что я – массажист. И я должен работать.
- Чуть спустите колготы, - мне очень нелегко далась эта фраза.
- Зачем? – в ответ напряжённый всполох.
- Седалищный нерв. Он ниже копчика, - спазм сдавил горло, и я с трудом выдавил фразу из себя… Кое-как, на автопилоте, закончил сеанс. Руки пошёл мыть сразу, не дожидаясь, когда она уйдёт. Потому что не мог больше подглядывать. Я хотел смотреть открыто и иметь на это право…
А потом она исчезла. Как будто её никогда не было, и мне приснилась эта удивительная женщина-ангел, которая улетала и прилетала строго по расписанию массажных сеансов…
Вы как понимаете выражение - в глазах потемнело? Я буквально. Потому что в тот день, когда она не пришла в первый раз, на улице было солнечно, ярко. Апрельская слякоть подсохла, и вдоль острых краёв тротуарной плитки пробивалась нежная, робкая и жадная до тепла зелень. А я ждал. Так ждал, что во рту стало сухо, и язык ворочался разбухшей немой глыбой. Стрелки часов дрогнули и застыли. Тринадцать пятнадцать. Уже пятнадцать минут её нет. Я выглянул в приёмную.
- Галя, пациентка, которая должна прийти сейчас, не звонила?
- Не-а. А чё?
- Ничего, - мне было неприятно почему-то её "чёканье". - А как зовут? Номер есть её?
- Настя. А вам зачем? - равнодушно отреагировала Галя, не отрывая взгляда от пирожного, которое поглощала с акульей хищностью.
- Ни за чем. Забудь, - меня вдруг затошнило и я поспешно захлопнул дверь в кабинет.
Ну и где она, моя странная пташка? Или случилось чего? Не знаю, сколько ещё прошло времени. Может, минута. Может, несколько секунд. Может, час. Тишина. Я прислушивался. Мой слух сейчас мог бы уловить даже Галин пищеварительный процесс. Скоро следующий страждущий доберётся по времени. Умом я понимал, что она не придёт уже, и что даже если придёт, то даже не успеет озолотить, ослепить меня своей копной. Я машинально глянул в окно и обалдел. В прямом смысле. Только что блистающий солнцем весенний день превратился в мрачный, почти чёрный сумрак. Как в сказке Чуковского. И нет голубого неба, нет весны, нет счастья. Ничего нет! Понимаете?!...
Как-то отработал до конца дня. Все-таки профессионал. Сегодня среда. Ну и ладно. Есть ещё пятница...
В пятницу она опять не пришла. Хотелось курить и материться. Курить я бросил, материться не любил. Но - захотелось. Пока Галя уплыла, качая толстой попой, в буфет за очередным пирожным, я метнулся в приёмную и лихорадочно, путаясь в цифрах, выписал её номер телефона. Мне сразу стало легко и спокойно. Да я в любой момент могу позвонить. Подумаешь, делов-то. А надежда, как вы знаете, двигатель регресса…
Она не появилась ни через неделю, ни через две. Образ застенчивой дикарки постепенно терял милые черты, золотой ореол тускнел и утрачивал медово-солнечное послевкусие. Я так и не позвонил Насте. Чего боялся? Не знаю. Может, быть отвергнутым, ненужным, навязчивым. Может, боялся, что с ней что-то случилось. А может, я испугался своего чувства к ней – сильного, затягивающего и колдовского, как наваждение. Мне пришлось свыкнуться с мыслью, что моя одержимость этой женщиной была лишь иллюзией страсти. А иначе, почему я не позвонил?
А потом начался май. Отвискарили, отболели утренним похмельем праздники. И снова – работа. Среда. Робкий, знакомый каждой костяшкой пальца звук. Тук-тук. И сердце моё – тук-тукнуло и упало куда-то в коленки.
-Войдите, - просипел я.
Входит. Волосы жарче прежнего пылают. А лицо бледное, осунувшееся.
-Простите, доктор. Я лодыжку сломала, ходить не могла, - румянец смущённо растёкся по щекам. – Вы меня примите? Я оплатила, - поспешно, как тогда, в первый раз, добавила она. И пошкандыбала переваливаясь уточкой к кушетке. Все-таки медики – самые хладнокровные люди на свете. Я вышел из оцепенения и внимательно оглядел её. Ещё и похудела. Та же блузка, тёмная юбка, туфли без каблуков. А на ноге – плотной уродливой лентой прижилась лангета.
-Спина? – она вопросительно взглянула на меня, взобралась на кушетку и потянулась к обуви.
-Сидите! Я сам, - подорвался неожиданно я, веря и не веря, что она здесь. Движение – быстрее мысли. Со мной так бывает иногда.
Я присел на корточки возле неё и аккуратно снял туфлю. Господи, ну что за Золушка-то? Размер тридцать пятый, не больше. Её ступня оказалась у меня в ладони. Маленькая, розовая, как у младенца, с прожилками сосудов. Чуть оттопыренный мизинчик, похожий на нахохлившегося воробья, яркие пятнышки натоптышей, чуть шершавая пятка. Блииин, как же мне захотелось поцеловать это чудо дистального отдела конечности! Как же засвербило сердце от нежности. И от беспомощности… Она сидела, замерев, как кукла.
-Я сейчас подойду. Мне надо. Я скоро. Раздевайтесь, - пробормотал я и выскочил за дверь.
Мне нужно было выдохнуть. Это – не иллюзия. Теперь я знал точно.
По коридору сновали люди, и им совершенно не было никакого дела ни до меня, ни до моих переживаний. А я глотал воздух, как полудохлая рыбина, пытаясь восстановить сбитое от радости дыхание. Пришла все-таки. Я уверен, что она не просто так появилась в моем кабинете, точнее, в моей жизни. Наверно, это не на земле решается – кому и куда вовремя приходить. Или не вовремя. Но все равно – быть рядом. Я крутнул ручку двери и вошёл.
Она лежала на животе, свесив золотую гриву через край массажного стола, целомудренно спустив юбку с трусами чуть ниже талии. Ну смешная. Я же все равно сделаю по-своему. Не по одежде же маслом елозить. Резким движением стянул её резинки почти до середины попы и почувствовал, как она напряглась.
- Расслабьтесь. Неужели страшно ещё? – шутливо спросил.
- Нет. С вами не страшно. Я боли очень боюсь, - невнятно промямлила пациентка, ибо лицом окунулась в выемку на столе. Но я точно расслышал – «с вами не страшно». И руки мои резво заскользили по шейным позвонкам. Она чуть замычала, совсем тихонечко.
- Больно? – забеспокоился я. Совсем ведь почти не нажимаю.
- Терпимо, - сквозь стиснутые челюсти ответила она.
Терпи, птичка моя солнечная, терпи. Без боли не будет исцеления – известная истина. Это как без страдания счастья не познаешь. Сам себя так успокаивал, потому что сердце моё откликалось на каждый её «мым» и «ой» горячей волной сострадания, и я материл свои руки, которые причиняли ей такую пытку…
Когда добрался до крестца, она застонала и сипло поинтересовалась:
- А ругаться можно?
- А вы умеете? – удивился я и даже приостановил вытанцовывание руками на её спине.
Мне сложно было представить, если честно. Разве ангелы матюгаются?
- Умею. Но не буду. Пошутила, - приподняла она голову отдыхая, пока я переваривал вопрос.
- У вас мышечная слабость. А позвоночник поэтому страдает. На финтес не ходите? – я её отвлекал, осторожно надавливая на крестцовые позвонки.
- Нет, - отрезала она и опустила лицо в лунку. – Мне некогда.
Ничего, птичка, я тебя поставлю на ноги, даже не сомневайся. Настя. Нас-тя - беззвучно произнёс. Язык защекотал нёбо. Чудное имя. Ласковое.
Сорок минут экзекуции истекли. Жаль, что так быстро. И она опять уйдёт. А я опять, как дебил, буду молчать и отворачивать взгляд от зеркала. Да всегда у меня с бабами все в порядке было – глянул, свистнул, поехали. А к этой малахольной вне массажного стола даже подойти боюсь. Вот точно - приворожила, иначе не скажешь.
Вытер насухо спину полотенцем, стараясь не прикасаться к обнажённой коже. Массаж закончился, и мало ли чего мне в голову втемяшится. Я отошёл к раковине, пока она, сидя на столе, стала одеваться. Слышал, как запыхтела чертыхаясь. Лифчик, наверно, не могла застегнуть. И я совершенно без какой задней мысли повернулся. Зачем? Не знаю. Может, помочь. Ну не знаю я! Повернулся и все. Первое, что заметил – её глаза, полыхнувшие то ли ужасом, то ли стыдом, то ли отчаянием. Потом – тонкую руку, лихорадочно метнувшуюся влево в поисках одежды, чтобы прикрыть то, что я не должен был видеть. Безобразный, расплывшийся неправильно сшитыми краями бледно-розовый рубец, от самой ложбинки грудей до живота...
Она опустила голову, закрывшись от меня рыжим водопадом волос, рука все ещё сжимала блузку.
- Это очень мерзко, да? – чуть слышно спросила Настя, увидев мою реакцию.
- Где тебя так покорёжило-то? - я не знал, что ответить ей. Растерялся.
- Не суть. В деревне, где росла, приличнее пьяного ветеринара на тот момент не нашлось. Спасибо, что жива осталась, - она, не обращая больше на меня внимания, напялила кофту, тщательно застегнула каждую пуговичку, натянула спущенные трусы с колготами, юбку, морщась, нагнулась к застёжкам туфель.
А я стоял. Стоял истуканом и молчал. Потому что мне сейчас тяжелее, чем ей. Неожиданно и больно, как ножом в самое нутро… Моя жар-птица улетела, оставив потерянным пёрышком горчинку от уродливого шрама, который разделил пополам не только её тело, но теперь и меня. И мне было больнее, чем ей. Потому что её боль уже зарубцевалась и прижилась на теле, а моя только-только начала кровоточить. Может, я свыкнусь с этим. Может, наконец приму, что ангелов не бывает, и позвоню. Но не сегодня. И не завтра…
- Пока. У меня ещё три сеанса оплачено, - Настя задержалась в дверях.
- Да, конечно. По расписанию, - ответил я машинально, даже не повернув головы.
Дверь тихо закрылась.
0

#8 Пользователь офлайн   GREEN Иконка

  • Главный администратор
  • PipPipPip
  • Группа: Главные администраторы
  • Сообщений: 17 972
  • Регистрация: 02 августа 07

Отправлено 26 сентября 2023 - 15:01

В 2020 году


ДИПЛОМАНТАМИ КОНКУРСА СТАЛИ:

Юринов Владимир, 1963 г.р./г. Андреаполь, Тверская обл., Россия

Ссылки на издания и публикации:


17

(с) Владимир Юринов

ЗОМБИ

Я смотрю в окно.
За мутными, давно не мытыми стёклами – мутно-белёсое небо с резво бегущими по нему, похожими на клочья сахарной ваты, редкими облаками и взволнованно качающиеся из стороны в сторону верхушки елей с бледно-зелёными, напряжённо тянущимися вверх свечками молодых побегов. Под окном толкутся комары. Они как будто чуют укрывшуюся от их жадных жал за холодным стеклом тёплую человеческую плоть и упорно бьются в невидимую преграду, тщетно выискивая в ней любую, самую наималейшую щель. К счастью, щелей нет – окно наглухо законопачено ещё с осени.
Щёлкает выключатель. В заоконье, над беспокойными верхушками сосен, повисает в пространстве призрачное видение квадратной комнаты с высоким потолком, белыми спинками кроватей и воинственно торчащими рядом с каждой из них, пустыми стойками капельниц – палата № 8, хирургия, третий этаж.
– Мальчики, уколы!.. – румяная и жизнерадостная медсестра Анжела, ловко неся в растопыренных пальцах левой руки сразу четыре заряженных шприца, стремительно проходит по узкому проходу между высокими больничными кроватями. – Уколы, мальчики! Заголяйтесь! – вслед за Анжелой по проходу летят запахи: волнующий запах молодого горячего женского тела, приторно-сладкий запах дешёвых духов и бодрящий лекарственный запах Большой Медицины.
«Мальчики» – семидесятитрёхлетний, совершенно седой, с лицом коричневым и морщинистым, как первый весенний гриб, «аксакал» Петрович, лежащий в дальнем углу, и мы, занимающие места возле окон: примерно сорокалетний, круглоголовый очкарик Витька Захаров и только что разменявший свой шестой десяток ваш покорный слуга – дружно переворачиваемся на живот и заголяемся, предъявляя на обозрение свои достаточно одинаковые бледные зады с голубыми туманностями старых и коричневыми созвездиями свежих уколов.
– Ты это... смотри не перепутай! – опасливо косясь на шприцы, уже привычно бурчит Витька, придерживая заведённой за спину рукой задранный подол рубахи.
– Не волнуйтесь, больной, не впервой, – так же привычно отвечает медсестра и, наклонившись, всаживает иглу в дряблую ягодицу Петровича.
Петрович кряхтит. Столбик прозрачной жидкости, повинуясь давлению поршня, уходит в глубины «аксакальего» организма в целях излечения оного от застарелого тромбофлебита.
Второй на очереди я. Мне достаётся порция мутно-белой субстанции, призванной избавить меня от дежурящей в левом боку коварной почечной колики.
Беспокойному Витьке причитаются сразу два шприца – по количеству терзающих его недугов: тяжёлой, но уже отступающей алкогольной интоксикации и опасного желудочного кровотечения.
– Легче!.. Легче, зар-раза! – ёрзает на животе Витька.
Медсестра невозмутима. Покончив с грубияном-Витькой, она распрямляется и, победоносно развевая халатом, неся в отставленной руке опустевшие шприцы, гордо покидает наш оазис скорби.
Некоторое время мы, усваивая лечебные препараты, молча потираем проспиртованными ватками пострадавшие места, а затем разом начинаем говорить и двигаться.
– М-да... – комментирую я неласковые действия медсестры и аккуратно откладываю использованную ватку на тумбочку. – Тяжела рука у Анжелики.
– Едри её! – отзывается немногословный от природы Петрович и, подумав, оставляет ватку в трусах.
– Дура! – припечатывает грубый Захаров и, подсмыкнув штаны, раздражённо швыряет свою ватку на пол.
Он, вообще, всё делает резко и раздражённо: резко двигается, резко принимает решения, раздражённо, как будто во всех его болезнях виноваты врачи, разговаривает с медперсоналом.
Витька в нашей палате старожил – он здесь уже вторую неделю. В прошлый четверг он отмечал крестины племянника и, отнесясь к мероприятию чересчур серьёзно, был в ночь на пятницу доставлен на «скорой» в больницу, где двое суток мучительно избавлялся от «прелестей» абстинентного синдрома. («Подыхал, мля...» – мрачно обозначает своё тогдашнее состояние грубый, но точный Витька). А уже воскресным вечером, едва отойдя от кровавой рвоты, Витька тихой сапой исчез из больницы и под утро был вновь доставлен «скорой» в то же самое отделение с теми же пугающими окружающих симптомами. На справедливые упрёки медперсонала Витька не отвечал – он стонал, скрипел зубами, пускал обильную слюну и в конце концов был вновь водружён на свою, не успевшую ещё забыть его длинного костлявого тела, койку возле окна... Промывания, уколы, капельницы... Понедельник и вторник Витька отходил. А в ночь на четверг всё повторилось сначала...
Сегодня суббота. Но, похоже, продолжать свою разгульную многосерийную эпопею Витька не намерен. После ухода медсестры он поворачивается на правый бок и, недовольно бурча что-то под нос, резко натягивает на себя одеяло.
Не отличающийся разговорчивостью Петрович, сдвинув к переносице седые клочковатые брови, хмуро смотрит в неровный, со следами давнишнего ремонта, высокий потолок.
Я беру с подоконника книгу и, отыскав среди страниц рецепт-закладку, углубляюсь в чтение...
Через какое-то время моё внимание привлекает ритмичный металлический скрип. Я поднимаю голову – Витька, сидя в кровати, молча и сосредоточенно раскручивает стойку своей капельницы. Разобрав незамысловатый медицинский прибор на составляющие, Витька слезает с кровати, опускается на колени и тщательно прячет детали под соседнюю пустующую койку. Поднявшись с пола, он натыкается на мой недоумевающий взгляд.
– Облучают, суки! – нервно отвечает он на мой немой вопрос. – Невмоготу уже!
– Кто?! – обалдело спрашиваю я, шаря глазами по палате.
– Да вот!.. – Захаров раздражённо пинает тапочкой груду белых трубок, ещё недавно бывших стойкой капельницы; трубки жалобно звенят. – А ты что, не чувствуешь, что ли?!
Я недоумённо трясу головой.
– А, ну да, на тебя, наверно, не попадает. Ты же – в стороне... – и, видя моё уже паническое непонимание, кивает в угол: – Да вот же!..
Я лихорадочно вскидываюсь на кровати и таращусь в указанном направлении. Ничего примечательного я в углу не нахожу. Там стоит старый покосившийся стул и торчит из кафельной стены треснувшая у основания раковина с покрытым неряшливым известковым налётом, мерно капающим «гусиком» крана.
– Зеркало!.. – уже начиная злиться на мою непонятливость, поясняет Витька. – Зеркало – излучатель! Стойка – приёмник! Излучение от зеркала – хоп! – показывает он руками, – на стойку и – хоп! – на больного. Что тут непонятного?! – и Витька вновь зло пинает останки несчастного штатива.
Я изумлённо смотрю на намертво вмурованное в кафельную стену старое зеркало с ободранной местами до черноты амальгамой. В голове у меня каша.
– А-а... зачем? – не нахожу я более умного вопроса и, ища поддержки, перевожу взгляд на Петровича, но далёкий от всяческой суеты «аксакал» невозмутимо продолжает изучать потолок.
– Зомбирование!.. – приблизившись и понизив голос до конфиденциального, сообщает мне Витька; его глаза за стёклами очков настороженно шарят по моему лицу. – Человек заболевает – раз... – начинает загибать он нервные пальцы. – Его ложут в больницу – два. И вроде как лечат – три... – Витька машет у меня перед лицом ладошкой с тремя загнутыми пальцами. – А на самом деле... – Витька загибает оставшиеся пальцы, и ладонь превращается в дулю. – Во! Его зомбируют!
– Кто?! – тревожно спрашиваю я. – Врачи?!
Витька прячет дулю в карман халата.
– Ну, врачи, я думаю, не все в курсе... – задумчиво прищуривается он. – Главврач – тот наверняка. Может быть, заведующие отделениями... А вот рядовые врачи, те – вряд ли. Не тот уровень.
– Подожди, – я всё никак не могу взять в толк, – а главврачу-то это зачем?
– Да главврач он тоже... того... – Витька досадливо машет свободной рукой. – Он – мелкая сошка. Исполнитель. Всё это сверху спускают.
– Из области, что ли?
– Область она тоже... того... – Витька морщится и машет в воздухе уже двумя руками. – Она тоже – промежуточное звено. Всё из Москвы идёт!
– От правительства? – глупо спрашиваю я.
Витькин взгляд полон сарказма.
– Правительство... Как же!.. Они все там тоже зомбированные. Все министры. Включая президента... Все они у них на побегушках.
Я окончательно запутываюсь.
– Они... У них... У кого?!
– У масонов, – просто открывает мне страшную тайну Витька. – И у этих... Как их?.. У олигархов, – вспоминает он трудное слово.
– Подожди-подожди... – картина зловещего заговора начинает проясняться в моей голове. – Ну, ладно, я понимаю, где-нибудь в Москве, в кремлёвской клинике, такие излучатели ещё можно понять. Но у нас-то! В райцентре! В глубинке!
– Чудак-человек!.. – Витька смотрит на меня с детским удивлением. – Да ты знаешь, сколько народу проходит в год через больницу?! Да почти все! А это ведь всё – избиратели!.. Как его?.. Электорат!.. А теперь прикинь, когда её строили? Лет сорок, поди, назад? Ты посмотри на зеркало – оно ведь не менялось никогда! Как при строительстве вмуровали, так до сих пор и стоит! Ты думаешь, это просто так?!.. Ты понимаешь теперь, откуда вся эта дурь в головах?! Откуда этот бардак в стране?!
– Так что, – изумлённо вопрошаю я, – в других палатах то же самое?!
– А как же! А как же! – Витька – тигром в клетке – мечется между спинками кроватей. – Не веришь – пойди посмотри! Я сам специально ходил! Даже в женские палаты заглядывал! Даже в эту... Как её?.. В гинекологию! Везде одно и то же: зеркало в углу и возле каждой кровати антенна!.. Это же больница! Тут же все бывают! И простые люди, и руководители! Здесь же – срез общества! И все – все!! – поголовно зомбируются!
Я свежим взглядом окидываю палату. Срез общества налицо: не то дремлющий с открытыми глазами, не то глубоко погружённый в свои мысли Петрович – приехавший сюда из глухой деревни и, несомненно, представляющий собой кондовое, в десятом поколении, крестьянство; шагающий по палате в волнении Витька – рабочая косточка, мастер формовочного цеха фарфорового завода, без сомнения, претендующий на роль гегемона; и глядящий на него во все глаза я – носитель высшего технического образования, бесспорно относящийся к многострадальной прослойке интеллигенции.
Витька останавливается и испытующе, в упор, смотрит на меня своими круглыми глазами. Надо что-то говорить.
– Э-э... слушай... – пытаюсь привлечь я на помощь своё «высшее техническое». – Так там – что, к зеркалу с обратной стороны провода подходят?
Витькин взгляд делается скучающе-снисходительным. Так смотрят на слабоумных.
– Какие провода?! Ка-ки-е?! Это ведь – как в телевизоре! Как... плазма! – Витька пытается показать мне на пальцах, но, отчаявшись, машет рукой. – Да ты посмотри на рисунок! – он подбегает к зеркалу и тычет в него. – Это ведь!.. Смотри! Он же всё время меняется! Вчера вечером здесь лицо женское было, а сейчас – глянь! – деревья и машина!..
Я опасливо кошусь на зеркало. Тёмные пятна облезшей амальгамы «украшают» всю поверхность «плазмы». При желании там можно разглядеть всё, что угодно.
– Тебе ещё хорошо! – горячится Витька, его очёчки лихорадочно поблескивают. – Ты – в углу! До тебя только рикошетом долетает! А я – во! – он машет руками от зеркала по направлению к своей кровати. – Напрямую!.. Я-то думаю, чего у меня всё время голова болит?! Теперь я всё понимаю! Всё!
– Может, она у тебя от водки болит? – опрометчиво ляпаю я и поспешно добавляю: – Или от лекарств?
Витька останавливается в проходе и несколько секунд изумлённо рассматривает меня. Под его колким взглядом я ёжусь. Окончательно убедившись наконец в моём слабоумии, а стало быть, и в безвредности, Витька перестаёт обращать на меня внимание и начинает суетиться, хлопая себя ладонями по пустым карманам.
– Курить хочу!.. Петрович, у тебя есть курить?!
Петрович, не разлепляя губ, молча перекатывает голову по подушке: справа-налево и обратно.
– А-а!.. – Витька раздражённо машет рукой и выбегает из палаты.
Мы с Петровичем молча смотрим друг на друга. Не говоря ни слова, селянин в двадцатом поколении медленно поднимает руку и крутит пальцем у виска. Мне немного легчает – крестьянство на моей стороне.
Я возвращаюсь к своей книге.
Некоторое время в палате стоит тишина.
– Захаров... Захаров!.. Захаров!!.. – сначала тихо, а затем всё громче, всё истеричнее доносятся из коридора взволнованные голоса.
Дверь распахивается. На пороге стоит встрёпанная, с красными пятнами на щеках, Анжела.
– Ушёл! Захаров-то ваш опять ушёл! – лицо её пылает праведным гневом. – Вот ведь сволочь! Как был в халате и в тапочках, так и ушёл!.. Я покурить! Я на минутку! – кривляясь, передразнивает она и, добавив непечатное слово, сердито захлопывает дверь.
Мы с Петровичем вновь обмениваемся многозначительными взглядами.
– К утру опять «скорая» привезёт, – мрачно предрекаю я.
Петрович не возражает.
Взволнованные голоса постепенно стихают, и на этаже вновь воцаряется умиротворяющая вечерняя идиллия.
Входит Анжела. Она уже успокоилась. Вежливо пожелав нам доброй ночи, она выключает свет и тихо притворяет за собой дверь.
На улице ещё достаточно светло, но читать больше не хочется. Я откладываю книгу, закрываю глаза и начинаю медленно проваливаться в сон...
– Дурак он, Витька-то! – раздаётся в тишине скрипучий голос Петровича; кажется, за весь день он впервые произносит больше двух слов подряд. – Глупостя́ всё ето! Зеркала ети... масоны-фасоны... Опять же ети... лигархи... – слова Петровича неторопливы и взвешены. – Глупостя!.. Напридумавши он здеся ерунды... Сшивней-то насшивавши...
Я приподнимаюсь на кровати. Сейчас. Сейчас прозвучит исконно народная, идущая из глубин веков, от наших пращуров, от сорока поколений трудяг-землепашцев, суровая сермяжная правда. Сейчас...
– Глупостя!.. – повторяет Петрович. – И вовсе не лигархи ети людей зомбируют... – Петрович берёт паузу и многозначительно жуёт губами; я напряжённо жду. – Телевизер! – взлетает вверх длинный мосластый палец. – Через телевизер яни нас достають!
– Кто?! – испуганно спрашиваю я.
– Инопланетяне, – запросто отвечает пахарь в пятидесятом поколении. – Кто ж ещё?.. Зомбируют яни нас всех. Инопланетяне... Через спутник!
– А-а... а где ж они сами? – спрашиваю я, и сам же ощущаю всю бездну своего дремучего невежества.
Взгляд агрария строг и безмятежен.
– Как где? База у их.. в етой... Как её?.. В Анкартиде, едри её! Подо льдом, – окончательно добивает он меня.
Я обалдело таращусь в сгустившиеся в палате сумерки.
Палец Петровича, побуравив потолок, медленно опускается на одеяло. Лукавый дехканин умиротворённо засыпает. А я, раздавленный чудовищной посконной правдой, ещё с добрых полчаса ёрзаю на скрипучей кровати, пытаясь восстановить утраченное напрочь душевное равновесие.
Постепенно я успокаиваюсь. За окнами шумит ветер. Из беспокойных глубин чёрных сосновых крон, блестя белой чешуёй, медленно всплывает равнодушная рыба луны.
Я откидываюсь на подушку и тихонько вздыхаю.
А что ещё, позвольте спросить, остаётся делать интеллигенции? Только вздыхать...



Воронин Дмитрий, 1961 г.р./п. Тишино, Калининградская обл., Россия

Ссылки на издания и публикации:


22

(с) Дмитрий Воронин

БЕДНАЯ АЛКА

На центральном продовольственном рынке всегда толпа, а в кол-басном павильоне тем более. Бедные продавцы и не отдыхают почти. Народ как на конвейере идет, практически безостановочно. Кто покупает, кто при-ценивается, кто просто запахами надышаться приходит. Люди бывают раз-ные. Одни – спокойные и вежливые, другие – истеричные и дерганые, третьи – наглые и хамоватые, четвертые – капризные, с вечным недовольством и претензиями. Трудно продавцам целый день с таким контингентом, да и они сами – люди разные, сборная солянка, и в их рядах не все терпеливо улы-баются, и у них мата и хамства предостаточно, а частенько – даже с избыт-ком.
Трубина Татьяна за своим прилавком почти два года уже простоя-ла, разных людей навидалась, всякого наслушалась, за это время опыта тор-гового с лихвой набралась. Когда надо – улыбалась, когда надо – заискива-ла, когда – грубила, а порой и матерком отборным посылала. И кто еще лет двадцать назад мог предположить, что красавица Танюшка, одна из продви-нутых выпускниц университета, встанет за прилавок с сосисками и салом. Но жизнь распоряжается по-своему, и Татьяну она прокрутила по полной.
Попав в одну из азиатских республик на работу в местный универ-ситет, Татьяна и думать не думала, какой удар нанесет ей судьба. В страш-ные девяностые Трубина потеряла все: работу, мужа, который спился из-за невостребованности и где-то сгинул на бескрайних степных просторах, квар-тиру, которую отобрали местные аборигены, и чуть было не лишилась двух своих дочерей, если бы вовремя не сбежала из дружественной страны. Сбе-жала же Татьяна не куда-нибудь в чистое поле, а на свою родную россий-скую землю, в свой родной любимый город, в котором прошло детство и от-рочество, в котором вышла замуж за любимого человека. Вернулась она в свой город, но лучше бы и не возвращалась. Принял он ее как падчерицу – враждебно и с недоверием. Татьянины родители к тому времени уже умерли, их квартиру давно отдали другим людям, вот и пришлось Татьяне снимать комнату в коммуналке почти без удобств на окраине города. Шансов купить собственное жилье не было никаких, уйма денег уходила на оплату всераз-личных справок и разрешений, требующихся в неимоверных количествах коренной «негражданке» для проживания. Часть денег шла на обустройство дочек-близняшек сначала в школе, потом в институте, часть – на еду, еще часть – на одежду. Сама Таня в поисках работы сначала мыкалась по бюд-жетным организациям, потом пыталась заняться бизнесом, но «неграждан-ку» постоянно обманывали, пользуясь ее юридической незащищенностью. В конце концов, пересилив себя, Татьяна по великому блату устроилась на ры-нок продавцом в колбасный отдел. Эта работа давала ей возможность хоть как-то сводить концы с концами. Только жесткая экономия, только самое-самое необходимое.
– Мне вон той сырокопченой колбаски завесьте пару кружочков, – ткнула в витрину толстым мизинцем, украшенным массивным золотым кольцом, полная дама в соболиной шубе. – Нет, не этот, вон тот рядом, вот-вот. И окорочок, вон тот, весь достаньте. Ага, ага, и эту грудиночку, кусочка четыре. Нет, не эту. Эта больно несвежая. Вон ту, посвежее, вот-вот. Ах, хо-роша! – причмокнула дама ярко накрашенными губами, обнюхав поданный кусок.
Было такое ощущение, что она сейчас же вцепится в грудинку зу-бами и начнет жадно ее поедать. Но дама продолжала выбирать.
– А теперь вон той ветчинки с килограммчик-полтора. И вон тех охотничьих колбасок тоже так же. А еще рулетика килограммчик. Ага-ага. Ничего не забыла? – кокетливо поправила свою прическу покупательница. – А, вспомнила, мне сосисочек, кило так два-три. Докторских. Вон тех, ага-ага, для собачки, мосюлечки моей. Ну и грудки куриной, вон той. Ага.
– Сколько с меня? – дама полезла в сумочку за кошельком и нако-нец-то подняла голову на продавца. Лицо у нее удивленно вытянулось. – Ба, Танюха, ты ли это? – радостно вскрикнула толстуха. – Вот так встреча, вот так сюрприз!
Татьяна недоуменно уставилась на незнакомку.
– Простите?
– Не узнаешь, что ли? Это же я, Алка Сорокина.
– Алка? Сорокина?
–Ну да! Что, изменилась? Похорошела? – крутанулась возле при-лавка бывшая Татьянина подруга.
– Это точно, и не узнать тебя, какой стала, – с любопытством раз-глядывала покупательницу Татьяна, поражаясь, в кого превратилась ее бывшая подруга, некогда худенькая миниатюрная девчонка.
– Да вот такой вот стала! – подбоченилась Алка, выставляя напоказ свою соболиную шубку. – Нравлюсь?
– Богато, – вздохнула Татьяна.
– Разве это богато, – тут же отмахнулась Алка, – чуть выше бедно-го.
«Ничего себе – беднота, вся в золоте и соболях», – подумала Татья-на
– Слушай, Танька, а как у тебя дела? Небось, уже и домик свой у моря, и «мерс» крутой, а? Ты же у нас самая умная была, – громыхал по павильону голос Сорокиной.
Татьянины товарки с изумлением поглядывали на толстуху, понес-шую какой-то бред про «мерседесы». Какие могут быть «мерседесы» у про-давца колбасы!
– А муж, наверное, уже академик, а, Танюх? – продолжала тарато-рить Алка. – Небось по заграницам мотаетесь, на Мальдивах отдыхаете?
– Ал, ты так шутишь? Я что, похожа на миллионершу? Они что, все колбасой за прилавком торгуют?
– Ну, извини, – чуть убавила голос бывшая подруга, – не подума-ла. Да и кому счас хорошо. Я вот тоже концы с концами еле свожу. Денег катастрофически не хватает ни на что.
– Да ладно, – саркастически покосилась на Алкины кольца Татьяна.
А та продолжала, ничуть не смутившись:
– Точно тебе говорю – денег нет. У мужа бизнес завис, он у меня недвижимостью занимается, строительством, а там сейчас какие-то терки с конкурентами, никак не договорятся по застройкам. Из-за этого уже месяц на голодном пайке, даже поесть толком нечего, – начала вполголоса жаловать-ся на жизнь Сорокина
– Веришь, нет, у нас трехэтажный особняк на взморье, квартира двести квадратов в центре, везде ремонт, и все встало. Бедлам как у бомжей, жить негде, хоть в гостиницу съезжай.
Татьяна удивленно смотрела на Алку, а та продолжала:
– Купила недавно «Лексус» себе, у мужа – «шестисотый», так на го-рючку не хватает, вот сегодня до рынка еле доехала.
– Сочувствую, – иронично произнесла Татьяна.
– Не ты одна, – тяжело вздохнула Алка. – Сегодня домработницу рассчитывала, так она мне тоже посочувствовала, пожалела, мол, как я с та-ким хозяйством справлюсь. А что делать, коль с финансами проблема? Правда, мой обещал этот вопрос в течение месяца разрулить, но ведь этот месяц еще прожить надо. А на мне теперь все – и дом, и еда, да и сыну помо-гать надо.
– А он у тебя где? Большой, наверное, уже?
– Большой, да дурной, – пренебрежительно отмахнулась Сороки-на. – Уже девятнадцать, а ума не было и не будет. Мы его отправили в Ан-глию, в Лондон, на юриста учиться, чтоб в отцовской фирме работал потом, а он учится через пень-колоду, только денег требует.
– Учеба-то платная, наверное, дорогая?
– Ну, конечно, – возмущенно повысила голос Алка. – Дерут как липку, в три шкуры. Несколько десятков тысяч евро за семестр, плюс на мелкие расходы тысяч пять за месяц. Просто грабеж какой-то. Мы что, печа-таем эти еврики? В общем, подруга, дела мои плохи, как никогда. Да и сама посуди, – стала загибать пальцы толстуха, – дом и квартира – раз, сын-оболтус – два, обслуга – три.
– А у вас что, кроме домработницы еще кто-то есть? – не перестава-ла удивляться Татьяна.
–А то! – гордо вскинула подбородок Алка. – Садовник – раз, охранник – два, второй охранник – три, два водителя, один мой, другой – Вовкин. Ну, там приходящий повар, еще разнорабочий. И все дармоеды, все как один, только и слышишь: денег добавьте, денег добавьте, а делать, как полагается, ничего не делают. Уволила бы всех, да где новых взять, еще хуже придут. Народ у нас ленивый, сама знаешь, так уж лучше пусть эти работа-ют.
– Ал, а ты сама-то где работаешь? – осторожно поинтересовалась Татьяна.
– Ой, Тань, не поверишь, целыми днями как белка в колесе. Не пом-ню, когда последний раз на концерты выходила. Нет, вру, в конце прошлого месяца удалось на Борю Моисеева попасть. Ну, это, я тебе скажу, суперкласс. Сходи, если будет возможность, непременно! – В глазах у Алки загорелись восторженные огоньки. – И билеты совсем копеечные, в пределах двух ты-сяч. А еще была до Бори на «бабках», оборжалась чуть не до обморока. Слушай, надо бы нам вместе куда-нибудь сходить. На следующей неделе Димочка Билан приезжает, билеты тысячи в три обойдутся. Как ты?
– Не могу, Ал, работы много, – отрицательно покачала головой Татьяна.
– Да ладно тебе, работа – не волк, в лес не убежит. Закрой свою ла-вочку пораньше или поставь кого вместо себя, да сбегаем на концертик, по-том в ресторанчик забуримся, вспомним молодость. Я, Тань, если мне куда надо – в салон или на массаж, – быстренько кабинет на ключ. Томку, компа-ньонку мою, – за главную, и вперед с музыкой.
– Так ты все же работаешь? – иронично усмехнулась Татьяна.
– Так я ж говорю тебе, как белка в колесе, фирма у меня своя по продаже уличных и комнатных растений, муж подарил, как бывшему биоло-гу. Ох, мне этот подарочек – одни убытки, кручусь, кручусь, а толку-то! Ра-ботники все – бездельники да воры, никакие штрафы не спасают, текучка ужасная. Менеджмент – тупой и ленивый. Клиент вялый и жадный, подавай ему подешевле да получше. В общем, одни убытки, скажу тебе, денег совсем нет. Хочу поменять бизнес. Этот продам и открою туристическую контору, хоть по заграницам помотаюсь. А то выезжаешь раза два-три в год на пару деньков. Да и что это за поездки, одна нервотрепка. Была недавно в Милане на распродаже, всю неделю пробегала по бутикам как ненормальная. Два-дцать тысяч евро потратила, а что купила? Хотя там, конечно, намного де-шевле, чем у нас, у нас вообще дерут бессовестно. Слушай, Танюха, надо бы и тебя в Милан свозить, приодеть, а то выглядишь ты как-то не очень. Так как, съездим?
– Алла, мне некогда, мне работать надо, – намекнула Татьяна бывшей подруге на окончание разговора.
– Опять ты про работу, ну скучно же, ей-богу. Будто и поговорить нам больше не о чем, – не поняла ее Сорокина. – Я вот тут дома ремонтом занимаюсь, затеяла стены лепные, денег уйма ушла, будем как во дворце, за-кончим – покажу. Понравится – и тебе мастера присоветую.
– Ал, мне не до мастера, – Татьяна принялась демонстративно пере-кладывать колбасу на прилавке с места на место, – мне деньги зарабатывать надо.
– Ох уж эти деньги, – сразу погрустнела Алка, – вечно их не хвата-ет. Не знаю, что и делать, еле концы с концами свожу, боюсь, и до дому не доберусь, на бензин не хватит.
Татьяна тяжело посмотрела на Сорокину, потом выдвинула ящик кассового аппарата, достала из него пятьсот рублей и положила перед Ал-кой.
– На.
– Это что? – недоуменно заморгала ресницами толстуха.
– Деньги на бензин.
– Да ты что, Танюха, ты серьезно? – слегка побледнела Алка.
– Серьезней не бывает, – повернулась к ней боком Татьяна. – Си-рым и убогим надо подавать.
Бледность Алки тут же превратилась в пунцовость, и она, подхва-тив свои пакеты с покупками, молча поспешила от прилавка.
– Ну ты, Танюха, молодец, классно отбрила эту дамочку! – восхи-щенно одобрили Татьяну торговки.
Татьяна выслушала похвалы, взяла стул, поставила его к стене, села и горько зарыдала, впервые за многие годы.


0

#9 Пользователь офлайн   GREEN Иконка

  • Главный администратор
  • PipPipPip
  • Группа: Главные администраторы
  • Сообщений: 17 972
  • Регистрация: 02 августа 07

Отправлено 26 сентября 2023 - 15:10

В 2021 году




ЗОЛОТЫМ ЛАУРЕАТОМ СТАЛА:

Азаева Эвелина, 1970 г.р./ г. Оттава, Канада
Ссылки на издания и публикации:



28

(с) Эвелина Азаева

ЛИБМАНОВС

Когда пенсионер Либмановс звонит в редакции канадских эмигрантских газет и его имя высвечивается на дисплее, никто не берет трубку. Он – местный искатель блох. Выискивает в статьях ошибки, и оповещает о них редакторов. А еще долго и нудно ругается по поводу того, что журналисты “предали русский язык”.
- Вот вы пишете английскими буквами “примарате”. Это что такое? – возмущается Либмановс.
- Это прайм рейт, - отвечают ему и пытаются объяснить банковский термин, но старику все равно что он означает. Он орет: “Но вы же издаете газету на русском! Почему в предложениях встречаются слова на английском языке? Не можете перевести? А что вы вообще можете?! Думаете, если бесплатно раздаете свои газеты, значит можно коверкать русский язык?! Вы Пушкина предали!”
К редактору “Русского мира” Кондрашову у него сегодня еще одна претензия:
- Почему вы не привозите свою газету в наш дом?
- Вы живете в пенсионерском доме на улице Кларенс? – интересуется Кондрашов.
- Как вы догадались?
На Кларенс стоит огромный субсидированный дом, в котором пенсионеры из бывшего СССР снимают квартиры задешево, а остальное компании-владельцу здания доплачивает государство. Дом этот – цирк. Старики, свободные от присмотра взрослых детей, гуляют на всю катушку: влюбляются, ревнуют друг дружку, дерутся, вызывают на соперников полицию, объединяются в противоборствующие группы, разделенные по признаку любви или ненависти к Сталину и Путину, пишут стихи, прозу, протесты, доносы, и посылают их в газеты. Когда менеджменту вся эта карусель надоедает, такие дома начинают разбавлять местными пенсионерами и инвалидами.
Дом на Кларенс пока не разбавили...
- Как вы догадались где я живу? – удивился Либмановс и тут же добавил:
- Ну не на Йорк и Спенсер же мне жить.
- А что плохого в том, чтобы жить на Йорк и Спенсер? – недоумевает Кондрашов, который именно там и живет. В центре русского района.
- Там живут одни дебилы из Москвы и Ленинграда, - поясняет Либмановс.
- А у вас откуда жильцы?
- А у нас живут порядочные люди, из Бобруйска и Житомира.
Помолчав, добавляет:
- Правда они тоже дебилы. Я с ними не здороваюсь.
На днях Кондрашов снова взял трубку. Нечаянно, не посмотрел кто звонит. Знал бы, что Либмановс – ни за что бы ему не ответил. Потому, что презирает его. За фамилию. Получается, Либмановс дважды предал свой народ. В первый раз, когда добавил к фамилии “ов”, второй, когда присоединил еще и “с”. “Чертов приспособленец”, - думал редактор, который тоже мог бы в Канаде сменить фамилию на вплоть до “Смит” – здесь это запросто, но не стал.
Но Либмановса его собственная фамилия не волнует. Его беспокоят фамилии рекламодателей “Русского мира”.
- Скажите, вы учили в школе русский язык? – начал он ехидно и издалека. Чувствовалось, к выступлению готовился. – Если да, то почему вы пишете в рекламе: “Брокер Инна Смирнофф”? Вы не знаете, что она женщина?!
Старик старался быть спокойным и ироничным, но быстро сорвался в крик: “У нее должно быть “a” на конце!”
Кондрашов попытался объяснить, что у многих русских женщин в канадских документах фамилии пишутся так же, как у мужей, потому, что канадцам непонятно почему у мужа и жены фамилия отличается одной буквой, и “Смирнофф” им произнести легче, чем “Смирнова”. Вот и водка такая есть.
- Ну и что, что у нее в канадском паспорте “Смирнофф”?! А вы пишите правильно!
- Мы не можем писать отсебятину. Рекламодатель может уйти в другую газету.
- Аааа! – радуется пенсионер. – Я так и думал! Вы о деньгах беспокоитесь. А если вас завтра за деньги попросят писать “карова” – напишете? Вашими половыми газетами задницу вытирать, вот что!
Половыми русские газеты называют потому, что это бесплатные издания и они лежат в русских магазинах прямо на полу, кучами.
Кондрашов отвлекся и стал смотреть в окно. Ему было плохо. Не хотелось совершать поступков, не хотелось защищаться, не хотелось ничего. От него два месяца назад ушла жена, с которой прожито более двадцати пяти лет. Ушла к итальянцу. Влюбилась. И дочку забрала. Кондрашов видел этого пиццееда. Маленького роста, элегантный. В пиджаке цвета топленого масла. И, как ни странно, красиво... Хотя себя в желтом пиджаке Кондрашов не представлял.
Остаться в 49 лет одиноким в Канаде – это практически остаться таковым навсегда. Выбор невест невелик. Канадки за небогатого русского не пойдут, русские тоже не за своим самоваром сюда приехали. А самое главное, Кондрашов жену любит. Ему без нее пусто. Сейчас он это особенно ощутил. И утешить его некому. Мама живет в Ростове, болеет диабетом, ее нельзя расстраивать. За маму вообще все время болит душа. Она там одна, и у него никаких перспектив ее забрать – она просто не пройдет медкомиссию на иммиграцию. И проведать ее нет времени, газету не на кого оставить. Разбегутся рекламодатели, и что тогда? С его, Кондрашова, филологическим образованием, останется развозить мороженое на велосипеде. Была одно время такая реклама: “Увлекательное занятие – продажа мороженого с велосипеда!”
Наконец, Кондрашов очнулся.
- Эй...вы! – мрачно сказал он в трубку. – Вы не можете, чтобы не гадить в душу? Вас не устраивают ошибки в газете? А у меня нет денег на корректора! Чтобы нанять его, я должен упасть в ноги кучке бизнесменов, уговорить их на рекламу, потом собрать с них деньги, и отдать их корректору. И так каждый месяц. Годами. Только для того, чтобы вам было приятно.
- Я... – начал было Либмановс.
- Что вы?! Совести у вас нету! Вы не понимаете, что в эмигрантских газетах нет тех коллективов, что были в вами же клятом СССР. Ругаете поди СССР? А там газету в 35 страниц делали семьдесят человек, и все журналисты да фотохудожники! Здесь 60-страничную – пять человек, а то и два. Один повар, другой музыкант. И никто ни доллара не даст просто так, никакой горком партии! Я работаю за десятерых, у меня уже язык на плече, и вишь ты, ошибочку пропустил! Сожрите меня теперь. Но я вам обещаю: так будет всегда. Еще хуже будет. Потому, что я теперь еще и спать по ночам не буду, у меня депрессия, и ошибок не буду видеть вообще! У меня мать больная одна в Ростове, а вы тут сидите в почти бесплатной квартире, с канадской пенсией и бесплатными продуктами из фудбанка!
Кондрашова несло. Из его кабинета слышалось: “Не нравятся наши газетенки – читайте канадские, на английском!”, “шкура эмигрантская”, “если бы такие как вы не диссидентствовали, я бы на Родине жил!”
Потом затихло. Кондрашов плакал. Он соскучился по дочке, она у него поздняя, ей всего десять лет. Жена сказала, что если он будет добиваться встреч, она обвинит его в педофилии и его к ребенку вообще не будут пускать. Сгоряча, конечно, сказала. Она не такая. Но обидно...

***
Кондрашов молчал, держа трубку у уха. Либмановс тоже молчал.
- Что, все прямо так плохо? – наконец виновато спросил пенсионер.
- Угу, - кивнул Кондрашов. – Жена ушла. С ребенком.
- Не переживайте. Я не буду больше звонить. Я не знал, - пообещал Либмановс.
- Да, не звоните.
- Мне просто скучно, я же один. У меня жена умерла четыре года назад.
- А детей нет?
- Сын. Единственный. Женат. Звонит раз в месяц, спрашивает: “Ты окей?’ Да, говорю. И он кладет трубку.
- А внуки есть?
- Внуков шестеро. Они не говорят по-русски, а я так и не научился по-английски. Они не приходят и не звонят.
Помолчали.
- Ладно. Звоните, - сказал, наконец, Кондрашов. – Только не говорите про ошибки. Я про них знаю.
- Нет, - испугался Либмановс. – Я не буду теперь про ошибки. У вас тяжелая работа. А вообще-то мы вас любим. И газету вашу. Что бы мы делали без русских газет? Знаете, я могу приходить к вам и бесплатно вычитывать статьи. Хотите? А могу вообще никогда не появляться. Простите меня пожалуйста, мне просто некуда больше звонить.
- Ничего. Вы меня тоже простите. Звоните. Не пропадайте.

***

Либмановс больше не звонил. В течение последующих пяти лет Кондрашов, обнаружив в газете ошибку, вспоминал иногда старика, смотрел на телефон, но аппарат молчал.
…Жив ли ты, Либмановс?

***
9 мая Кондрашов стоял на грузовичке с аудиоаппаратурой и толкал речь. В центре русского района Торонто. Во время празднования Дня Победы. Перед тем, как Бессмертный полк отправился в путь... Кондрашов говорил о том, что “мы, русские эмигранты, закладываем в Канаде традицию настоящего, неформального празднования победы над нацизмом. И если сейчас в нашем полку идут дети и внуки фронтовиков, то скоро пойдут правнуки – люди с прекрасным знанием английского, потому, что они родились и выросли в Канаде. И важно дать им знания о войне, чтобы они распространяли их – на своем замечательном английском”. “Именно в этом состоит наш долг перед павшими”, - завершил свою речь Кондрашов и сошел с грузовичка.
Пока говорил, заметил в толпе пожилого мужчину. В руках тот держал портрет фронтовика, под которым было крупно написано: “Либмановс Михаил Борисович, военврач”.
- Здравствуйте, я – Кондрашов, - представился редактор. – А это ваш отец? – указал на фотографию фронтовика.
- Да, - улыбнулся Либмановс. – У меня и награды его хранятся.
Он был не таким уж и старым, лет семьдесят.
- Рад вас видеть... А то уж думал, живы ли... А у меня все хорошо. Жена вернулась, дочка подросла...
- Так и должно быть. Вы заслуживаете.
Они отошли в сторонку от большой и шумной толпы в форме военных лет, с флагами. Кондрашов увидел на рукаве у Либмановса Георгиевскую ленточку.
- Приятно, что вы с нами, - улыбнулся.
- А как же? – удивился Либмановс. – Я родом из Киева, хотя долгое время жил сначала в Житомире, потом в Таллине.
Помолчали. Потом Либмановс заговорил:
- Когда сыну было лет двадцать, я ему предложил: “Поедем в Киев, покажу тебе город, в котором ты родился. Тебе это ничего не будет стоить, я все оплачу». Сын не хотел ехать. А три года назад вдруг говорит: “Папа, поедем, ты покажешь мне Киев. Тебе это ничего не будет стоить, я все оплачу”.
Либмановс улыбнулся. Ему было приятно, что сын оперился в Канаде.
- Так вот поехали мы в Киев... Хорошо было... красиво... интересно, но сын сказал, что больше он туда никогда не вернется.
- Почему?
- Мы сидели в кафе, кушали котлеты по-киевски, а мимо – демонстрация. Сын попросил меня узнать чего они хотят, он по-украински не говорит. Я подошел и спросил. Ответили, что хотят “Украину для украинцев”.
Старик пожал плечами и махнул рукой.
Тут к ним подбежал паренек лет двенадцати.
- Колонна уже идет, пошли, а то не успеем, - сказал по-русски и подал деду руку.
Либмановс победно взглянул на Кондрашова.
- Внук. Младший. Подрос и ходит ко мне, учит русский язык и даже ночует, - сказал, сияя.
Кондрашов проводил их взглядом и с легким сердцем побежал в начало колонны, где шагали организаторы парада.

0

#10 Пользователь офлайн   GREEN Иконка

  • Главный администратор
  • PipPipPip
  • Группа: Главные администраторы
  • Сообщений: 17 972
  • Регистрация: 02 августа 07

Отправлено 26 сентября 2023 - 15:12

СЕРЕБРЯНЫМИ ЛАУРЕАТАМИ СТАЛИ:


Паршин Александр, 1957 г.р./ г. Орск, Оренбургская обл., Россия
Ссылки на издания и публикации:

55

(с) Александр Паршин

СЫНОЧЕК


- Клавдия Львовна, везут! Женщина двадцать пять лет, травма грудной клетки, состояние критическое, - прокричала, забежавшая в кабинет, медсестра Инга. - Артём сказал, что довести не удастся.
- Готовьтесь к операции! – голос хирурга был спокоен.
Она встала, накинула на халат легкую осеннюю куртку и, слегка прихрамывая, направилась встречать машину скорой помощи.
Осенний ветер срывал с деревьев последние листья. Пасмурное утреннее небо предвещало дождь, мелкий и нудный.
«Что-то старая рана ноет? Как бы снег не пошёл?»
Перед глазами пронеслись картины война в Южной Осетии. Взрыв. Пальцы невольно коснулись шрама на лице.
Из остановившейся машины скорой помощи вышел Артём, молодой врач, и помотал головой:
- Не довезли.
Клавдия подошла к носилкам.
«Да, жизнь этой женщины благополучной не назовёшь. К тому же пьяная… была».
Тут Артём вытащил из машины совсем маленького мальчика, взял на руки:
- С ней был.
В глазах этого двухлетнего крохи, одетого в грязную легкую одежду, читалась какая-то обречённость. Врач подошла совсем близко, и вдруг в глазах ребёнка мелькнула радость:
- Мама!!! – закричал он и обнял Клавдию.
Какое-то незнакомое чувство заставило забиться сердце. Она взяла его на руки, прижала к груди. Ребёнок ткнулся губами в щёку и обвил ручонками шею. Клавдия чувствовала, что ребёнку холодно и, забыв обо всём, бросилась в свой кабинет.

Налила тёплого сладкого чая. Ребёнок стал пить, обливаясь. Клавдия открыла холодильник, в нём много съестного – ночные дежурства были частыми. Но она представления не имела, что дать ребёнку. Взяла кусок мягкой булочки, обмакнула в сметану. Ребёнок схватил это угощение и стал жадно есть.
Посадила его на диван. Разогрела молока. Ребёнок напился и, положив голову ей на колени, уснул.

- Клавдия Львовна, - в кабинет зашла Инга. – Там из полиции и это… из дома сирот, что ли.
- Пусть зайдут!
- Здравствуйте! – поздоровался полицейский и тут же представился. – Лейтенант Якушев Андрей Викторович.
- Я – Юлия Яковлевна Антонова, инспектор по делам несовершеннолетних, - представилась женщина и сразу добавила. - Мы за мальчиком.
- Вы знаете, как его зовут? – вдруг спросила Клавдия.
- Да, - полицейский заглянул в папку. – Богдан Владимирович Гусев.
- А что ещё можете о нём сказать.?
Молодой лейтенант удивлённо взглянул на врача, но продолжил читать:
- Нигде не прописан, мать – Гусева Эльза Юрьевна, нигде не прописана, не работает…, - но тут же поправился. - Не работала. Отца – нет. Последний месяц проживали у подруги. Два дня назад она их выгнала. Каких-либо близких родственников у мальчика нет.
- А что случилось?
- Переходила дорогу, пьяная. Ребёнка даже за руку не держала.
- И что теперь с мальчиком будет? – в голосе Клавдии слышалась грусть вперемешку с жалостью и нежностью.
- После карантина устроим в дом малютки, - Юлия Яковлевна вдруг улыбнулась. – Ребенок, немного нервный, постоянно плакал. Мамаша, о нём особо не заботилась. А у вас на руках спокойно спит, словно настоящую маму почувствовал.
У Клавдии перехватило дыхание, к глазам подступили слёзы. Перед глазами вновь мелькнул тот взрыв, после которого она уже никогда не станет мамой и, чьёй-то женой – тоже.
- Клавдия Львовна, вы…, - лейтенант запнулся, но тут же исправился. – У вас прическа и свет волос очень похожи с его матерью. Видно ребёнок инстинктивно потянулся к вам и впервые в жизни почувствовал защиту.
- Помогите занести его в машину, - попросила Юлия Яковлевна. – Он так крепко спит.
Клавдия прижала ребёнка к груди и осторожно понесла. Уложила в машину, в которой приехали представители власти.

Вернулась в кабинет. Её сменщица уже пришла, и переодевалась:
- Клава, что случилось? На тебе лица нет.
- Привет, Яна! Всё в порядке!

Зашла в квартиру, где жила вдвоём с матерью. Огромную четырёхкомнатную квартиру, с евроремонтом, заставленную современной мебелью.
- Привет, мама! – попыталась придать своему голосу веселье.
- Дочь, что случилось? – материнское сердце не обманешь.
Клава схватилась за голову, забежала в свою комнату и упала на кровать. Следом забежала мать. Она не помнила, когда последний раз видела дочь плачущей. Та не плакала, и когда вернулась из Осетии вся израненная, и когда врачи ставили один за другим неутешительные диагнозы. А сейчас растерянно смотрела на вздрагивающие плечи своей взрослой, давно взрослой, дочери. Села рядом на кровать:
- Что случилось, дочка?
- Сегодня привезли женщину после аварии, довести не успели. Она была нетрезвая, переходила дорогу. Вместе с ней был мальчик, совсем маленький, - из глаз Клавы вновь потекли слёзы, она уткнулась в плечо матери. – Он вдруг обнял меня и закричал: «Мама!!!»
Дочь просто захлёбывалась слезами, а мать гладила дочь по волосам, не зная, что сказать. Вдруг в груди пожилой женщины, что-то екнуло:
- Клава, а давай этого мальчика возьмём к себе. Будет у тебя сын, а у меня – внук. - Дочь резко подняла голову. – У нас с тобой у обеих хорошие пенсии. Да, и ты зарабатываешь хорошо.
Клавдия бросилась к компьютеру. Стала внимательно читать законы. Разобравшись во всём, кинулась к матери:
- Там много справок надо. И срок от нескольких недель до года. Сейчас начну собирать…
- Сейчас ты позавтракаешь, немного отдохнёшь, - перебила её мать. – А я пока сама во всём разберусь. Пошли на кухню!

График работы: день – ночь – отсыпной – выходной, с одной стороны тяжёлый, но с другой – два свободных дня. Много чего можно успеть сделать.
Первым делом разузнала, где сейчас Богдан находится. И поехала в тот детдом. Зашла к заведующей детского дома:
- Здравствуйте! Вы по какому поводу? – спросила та.
- Сегодня утром к вам поступил мальчик, Гусев Богдан. Я хотела бы его усыновить.
- Вы, извините, кем ему являетесь?
- Никем.
- А откуда вы его знаете?
- Я работаю в больнице, хирургом в реанимации. Сегодня утром к нам привезли погибшую женщину и Богдана.
- Вас как зовут? – вдруг спросила заведующая.
- Клавдия Львовна.
- Клавдия Львовна, я не против. Более того, всегда рада, когда дети находят родителей. Но вам нужно собрать много справок. Затем будет суд, который и решит, возможность усыновления вами ребёнка, - и опять неожиданно. – Вы замужем?
- Нет, - Клавдия опустила голову.
- Это большой минус. Кроме того, учитывается благосостояние, здоровье.
- Я понимаю.
- Клавдия Львовна, соберите документы, относите их в отдел опеки и попечительства.
- Хорошо. А можно, мне встретиться с Богданом?
- Пожалуйста! – она встала из-за стола. – Идёмте! Он пока в карантине.

В зале с десяток детишек играли в игрушки, рядом были нянечки. На детях были чистые костюмчики. Но все они были, какими-то несчастными. Богдана она узнала сразу. Тот сидел на полу и смотре куда-то в окно. Вот повернулся, долго смотрел на зашедших и вдруг встал на ноги.
- Мама!!!
И побежал к ней неуклюжей походкой, широко расставив руки.
- Сыночек!!! – вырвалось из груди Клавдии.
Она бросилась навстречу, схватила, прижала к себе, словно боясь, что кто-то отберёт его.

За два дня Клавдия с матерью успели собрать все документы. Тем более, собрать справки о здоровье, конечно же, не составило никакого труда.
Собранные документы отнесла в отдел опеки и попечительства. Там ей сказали, что в течение месяца они изучат документ, проверят состояние здоровья ребёнка, обследуют жилищные условия усыновителя.
Далее, Клавдия пошла оформлять заявление суд. Там ей сказали, что сначала придут документы из отдела опеки и попечительства.

Прошла неделя. Дело об усыновлении так и не сдвинулось с мёртвой точки. Пока кто-то из врачей на её работе во время чаепития не завёл разговор об этом:
- Клава, что у тебя с Богданом? – о мальчике уже знала вся больница.
- Волокита там, - Клавдия тяжело вздохнула. – А если не отдадут?
- Клава, помнишь, ты как-то пару лет назад, спасла Мелихова и его жену, когда те в аварию попали? А ведь он сейчас заместитель мэра по социальным вопросам.
- Да, он наверно, уже забыл про меня.
- Вот и напомни.

Лишь к вечеру в конце Клава смены решилась позвонить в мэрию.
- Приёмная Мелихова, - раздался металлический голос.
- Можно мне поговорить с Никитой Петровичем?
- Ваша фамилия?
- Михайлова Клавдия Львовна.
- По какому вопросу?
- По личному.
- Записываю вас на двадцать седьмое ноября.
- Ну, это же через месяц? Можно пораньше?
- У Никиты Петровича все дни приёма расписаны на месяц вперёд.
Тут Клавдия услышал в трубке недовольный мужской голос, обращённый к секретарше:
- Кто там?
- Какая-то, вот…
И тут же громкий крик в трубке:
- Клава, Клавочка, не бросай трубку!
- Никита Петрович, вы меня помните?
- О чём ты говоришь?
- Никита Петрович…
- Клава, ты в той же больнице?
- Да.
- У тебя смена, когда заканчивается?
- Через полчаса.
- Сейчас приеду.

Он уже ждал возле своей машины. Бросился навстречу:
- Клава, извини! Нет мне прощения. Садись, едем!
- Куда?
- Ко мне домой. Жена обозвала меня самыми последними словами, и приказала немедленно тебя доставить.
Он усадил Клавдию в машину. И лишь, когда машина тронулась, спросил:
- Клава, у тебя какие-то трудности?
- Хочу усыновить мальчика, - ей стало неудобно, словно жалуется, но всё же договорила. – А там как-то медленно. А ещё суд…
- Ах, там ещё и суд? – почему-то рассмеялся Никита Петрович.

Его жена встречала их возле раскрытых ворот коттеджа. Обняла, Клаву:
- Прости нас! Ты этого болвана, - она кивнула на мужа, – можно сказать: с того света вытащила. Мне все сшила, почти шрамов не осталось. А мы тебя даже не отблагодарили по-настоящему.

После небольшого, но богатого застолья, Раиса Сергеевна, хозяйка дома, наконец, вспомнила:
- Клава, а что за проблема у тебя?
- Хочу усыновить мальчика. Но документы в отделе опеки и попечительства уже неделю…
Клавдия стала рассказывать о погибшей женщине, о Богдане. Когда она закончила рассказ, хозяйка смахнула с глаз слёзы и твёрдо пообещала:
- Эту проблему мы сейчас решим.
Достала телефон, набрала номер:
- Здравствуй, Света!
- Ой, Раиса Сергеевна, здравствуйте!
- Света, я к тебе по делу.
- Слушаю вас!
- У тебя там документы от Михайловой Клавдии Львовны на усыновление. Не могла бы ты завтра с утра их оформить и принести мне?
- О чём разговор, Раиса Сергеевна, всё сделаю.
- Ой, спасибо, Светочка!
- Вот и всё, Клава! – улыбнулась женщина, выключив телефон.
- А там ещё суд…, - вставила Клавдия.
- Вообще-то, - Раиса Сергеевна рассмеялась. – Я глава нашего городского суда, и завтра твои документы из отдела опеки и попечительства придут ко мне. Сейчас мы с тобой, прямо здесь, напишем кое-какие бумаги. Завтра всё оформлю, как полагается. Ну, а послезавтра забирай своего Богдана.
- Спасибо!
- Перестань, Клава! Я всю жизнь перед тобой в долгу.

- Мама!
- Всё, сыночек собираемся! Домой!
- Баба, баба…
- Баба тебя ждёт, - Клава стала одевать ребёнка во всё новое. – Много вкусного тебе приготовила.
- Мама! – обнял и поцеловал, куда-то в шею.
- Всё мы пошли! – обратилась Клава к стоящей рядом заведующей.
- Счастья вам в жизни! – улыбнулась та.

Бабушка радостно всплеснула руками:
- Внучок, мой родненький! Сейчас я тебя раздену.
- Баба!
- Да что ж ты, только два слова и говоришь? - ворчала пожилая бабушка, раздевая внука. – Ну, не чего, не зря я в школе сорок лет проработала. И говорить ты у меня научишься, и отличником будешь. Пошли, кушать!




Мамедали Эльшан Эльдар Оглу, 1992 г.р./ г. Баку, Азербайджан
Ссылки на издания и публикации:




99

(с) Мамедали Эльшан Эльдар Оглу
ГОЛУБОГЛАЗАЯ ЗАЛХА

Историю о голубоглазой Залхе ему рассказывал еще дед пару лет назад. Ариф был из рода охотников, и уже который год дядя ждал его приезда на зимние каникулы. Он обещал обучить племянника секретам охоты и взять с собой в очередное путешествие по степи Малого Кавказа. Ариф в предвкушении того, что эти дни запомнятся на всю жизнь, взял с собой и своих одноклассников. Племянник был для Охотника, как сын, и он с самого его рождения мечтал о дне, когда сможет передать свои знания тому маленькому чуду, которое много лет назад он с трепетом держал в своих грубых руках. Расстояние между ними было достаточно большое, в результате чего он мог видеть его довольно редко,однако спустя пятнадцать лет с того дня счастья, когда с трепещущим сердцем Охотник впервые взял в дрожащие руки маленького Арифа, он все-таки достиг своей мечты и отправился в то самое путешествие со своим племянником.
Пару дней назад все было завалено снегом, и белый ковер,покрывший степь и холмы, прибавлял особую мистичность путешествию. Деревья были согнуты под грузом маленьких снежинок, накопившихся на их ветвях. Мертвая тишина охватила еловый лес по пути к парным скалам. Парные скалы были высшей точкой в этих краях, и дорога занимала больше дня времени, во время которой приходилось переходить реку, проходить через лес, подниматься и спускаться с одной горы на другую, и все это создавало неутолимую страсть к этим землям. Стоило повысить голос, как скалы повторяли за тобой. Холод пронизывал до костей, и в первую очередь замерзали пальцы, будучи даже в перчатках. Солнечный луч едва проскальзывал сквозь ветви деревьев, однако он был немощен и не мог растопить заледеневший снег.
В первый день до леса они добрались без приключений, и обустроив на ночь палатку посреди леса, компания Охотника зажгла костер. На Арифа и его друзей, выросших в городской суете и шуме,тишина леса наводила страх, хотя юношеская гордость не позволяла признаться в этом,однако в душе они уже хотели вернуться. Для них посиделки вокруг костра имели некий шарм, и спустя года они часто будут вспоминать этот день и обещать друг-другу повторить его снова и снова. Однако что-то им подсказывало, что больше подобное в их жизни не повторится. Охотник был сельским человеком, лет сорока, знавший эти земли как свои пять пальцев.Это был высокий мужчина, с прекрасным телосложением для своего возраста и с едва начинавшими седеть волосами. Борода, полностью покрывавшая лицо, была отличительной чертой. Все они сели вокруг костра и,укутавшись в теплый плед, начали обсуждать минувший день.
— А когда сможем увидеть белку? — спросил Пирожок, мальчик с рыжими волосами и пухлыми щеками. Он был самым толстым среди них, и носил в своей сумке шоколадные батоны, на случай, если захочет есть во время похода.
— Зима в этом году ударила не слабо, — начал Охотник, держа в одной руке палку и, играясь с огнем, разжигая его. Ружье лежало на его коленях. — Когда я был вашего возраста, охота для нас было средством добычи пищи, а сейчас она превратилась в вид спорта. Трудно в наши дни найти добычу. Но мы то-лучшие охотники ведь так? Мы не собираемся сдаваться.
— А что если не найдем? — спросил Длинный,самый высокий из всех ребят, более уверенным тоном. Он был намного смелее своих друзей, и во время путешествии первым брался за трудности. Страх был перебит сильным детским любопытством, а глаза его смотрели всегда прямо и уверенно.
— Дойдем до вершины парных скал, и вам откроется невероятный вид, который вы запомните на всю жизнь, а если не сможем найти добычу, послезавтра отвезу вас на пруд и научу ловить рыбу.
— Дядя, а как ты один оставался тут? Ты не боишься?
— Боюсь, конечно же, Ариф. Страх есть во всех нас. Но никогда не бойтесь своих страхов. Это вас погубит. Научитесь жить и бороться с ними.
Вдруг тишину, словно молнией, разрезал волчий вой, и все сразу же вздрогнули, кроме Охотника. Глаза ребят бегали по сторонам, и они прижались друг другу. Тимур, которого так же называли Молчанкой, ибо был он самым молчаливым среди них, резко встал на ноги и плед упал с его плеч.
— Это волк?! Здесь водятся волки? — с явным страхом спрашивал он.
— Голубоглазая Залха, — дрожащим голосом, однако с гордостью тихо промолвил Ариф. Охотника удивила осведомленность племянника, и обратился к нему:
— Дед рассказал?
Собравшись, Ариф кивнул.
— Не бойся, — сказал Охотник Молчанке, — сядь. Я вам расскажу о ней. Ребята, успокоившись, собрались вокруг костра, и всю внимание обратили к Охотнику, ожидая его рассказ.
— Впервые ее видели восемь лет назад, — начал Охотник. — с тех пор каждую зиму Залха по ночам нападала на село и таскала наших кур, баранов, убивала собак. В начале все думали, что это лиса, однако не тут то было. Лиса нападает только на кур, гусей, а бараны для нее трудная добыча. Когда наш сосед нашел своего коня задыхающимся, мы поняли с чем встретились. Все сельские охотники под моим командованием собрались и пошли в поход за ней. Три дня искали везде, прочесали лес, искали во всех пещерах, ночевали в самых высоких горах, но нигде ее не было. Каждый день пятеро дежурили с ружьем в деревне, но и туда она не приходила. Залха- так назвали ее сельчане.
— А что это значит? — спросил Пирожок, укутавшись в одеяло и протянув руки к костру.
— Есть древнетюркское верование, по которому женщина превращалась в оборотня и нападала ночью на людей, а днем жила обычной жизнью. Вот то, во что она превращалась, называли залхой, то есть волком. Эту историю в наших краях знают все, и потому они сразу дали волчице такое же имя — посмотрев на него с присуще ему спокойной улыбкой Охотник продолжил свой рассказ — прошло больше месяца, но Залхи нигде не было, и мы подумали, что она или сбежала, или же погибла. Однако не тут то было. Такому в школе не учат. Знаете, на воле можно учиться многому, даже тому чему вас не обучат в школах или в вузах. Тут можно учиться как природной мудрости, слившись воедино с ее гармонией, так и людскому злу и подлости, видя истинное человеческое лицо. Впервые после долгого затишья я встретился с Залхой . Воду мы приносим с соседнего села, и приходится проходить через высокий холм, и как только достигаешь его вершины, издали видны старые сельские хижины. В одно зимнее утро я вышел за водой с бидонами и достигнул вершины холма. Холод бил меня по лицу, аж мурашки побежали по спине. Помню я подумал, что это плохой знак и стоит вернуться. Когда ты охотник, тебе приходится верить в определенные суеверия. Но возвращаться не стал и чуть поодаль заметил некое движение. Я был без ружья, но охотничье любопытство взяло вверх, и я подошел ближе. Снег был ярко красного цвета, а посреди этой лужи невозможно было не заметить кровавое месиво.Я не сразу понял,что это осел, ибо над ним стояла она-Залха. Невероятное создание! Божественного творение! Она была одарена природной красотой, и красота была в ней в совершенстве. Я не видел ничего подобного. Ее серая шерсть с белым оттенком сливалась со снегом, будто она была рождена для такой погоды. Во всей белой равнине с холмообразными выпуклостями, посередине кровавого месива стояла едва заметно двигающаяся серо-бурая шкура. Густой мех,украшающий это животное, настолько поразил меня, что я вместо того, чтобы обратиться в бегство за помощью ,стоял и наблюдал. Длина волчицы была около полутора метров, а в высоту она почти доходила мне до пояса. Она, не переставая виляла своим толстым, белым хвостом с серой линией на нем. Не знаю как, но она почувствовала меня, может услышала мое тяжелое дыхание, но не прошло и десяти секунд, как я там появился,а она уже подняв голову смотрела на меня. Вот тогда я и понял, что я боюсь ее как никого другого. Я боюсь ее больше всего на свете, страх овладел мною, когда волчица оскалила зубы, и я увидел, что вся морда была в крови, и капли крови капали с острых клыков. Ни одно создание Бога, ни одно другое животное, и ни один человек не имеет подобный взгляд. Я увидел ее ярко голубые глаза с черными точками посередине, и застыл на месте. Мои руки и ноги перестали двигаться. Я не мог контролировать свое тело. Даже дышать я перестал. Я кричал во весь голос, но губы мои не обронили ни единого звука. Казалось бы этот момент,я должен был думать о смерти, о своих близких, о людях, которые ждут меня, но даже мысли застыли, и я не мог осмыслить, что происходит на самом деле. Внушал себе сделать шаг назад, но не было толку. Просто застыл, и смотрел в одну точку, прямо в ее глаза. И сквозь страх я все еще восхищался ею. Она повернулась ко мне, и отпустив голову, и, подняв ко мне взор исподлобья, с оскаленными клыками медленно шла ко мне. Очень медленно, словно заигрывала со своей добычей. Человек в обществе может быть и силен, может быть и личностью, однако в природе он ничтожество. Он такая же беспомощная добыча,как и все другие. Стоя перед Залхой,я осознал,что вся моя жизнь оказалась пустой тратой времени. Ведь тогда никакие прочитанные книги, никакая информация подготавливающая тебя заранее к такому, никакие уроки вдолбленные в школах тебе не помогут.Человек не царь природы, а такая же наживка, как червяк на острие крючка. Она приближалась, и расстояние между нами становилась все меньше и меньше. Когда между нами оставалось пару метров, волчица остановилась. Она смотрела на меня, а я ждал, когда он прыгнет. Я даже не мог противиться. Просто стоял. Посмотрев на меня еще пару секунд, волчица повернулся и убежала вдаль. Тут я увидел, что из рта снова выходит пар, и понял что я дышу, что я жив.
— Она вас не тронула?! — удивился Длинный, широко раскрыв глаза.
— Нет. Просто повернулась и ушла. Я еще может пол часа, может час стоял не двигаясь, а когда пришел в себя, упал на колени и слезы текли по моим щекам. Вот тогда я нашел свой страх. Я понял, что я боюсь Залхи. И мечтал о мести. Я днями и ночами думал о том, чтобы убить ее. 7 лет я жил лишь с одной целью — победить свой страх. Я постоянно собирал молодых ребят, и уходил на охоту на Залху, но мы никак не могли найти ее. Только следы, которые в конце терялись. 7 лет слишком много для волчьей жизни, и к концу прошлого года, когда атаки на село прекратились, мы все подумали,что она мертва и прекратили свои поиски.
— Чего же мы стоим? Пойдем охотиться за ней! — сказал Ариф.
— Горжусь твоей смелостью. Но зачем?
— Что зачем? — удивился он.
— Зачем хочешь ее убить?
Ариф не знал что ответить, и покраснев отпустил голову.
— Чтобы охотиться. Ведь она убивает ваших животных, — подошел на помощь Молчанка.
— Нет. Она не убивает. Убийцей может быть только человек. Мы убивает ради забавы, называя это спортом. Человек существо убивающее себе подобного. Но волки убивают ради выживания.
— Вы до сегодняшнего дня не знали ,что волчица жива? — спросил Пирожок.
— Знал. Я с ней встретился недавно. Мы нашли ее. После долгих поисков, мы перекрыли все возможные места, откуда она могла пробираться к нашим животным. И очень скоро следов больше не появлялось. Однако пару месяцев назад, мы нашли ее след, ведущий прямо в пещеру неподалеку от села. Раньше мы проверяли там, но видимо она меняла свое жилье. Пещерой и не назовешь, три метра в глубину, дыра в горе, и вероятно столько же в высоту. Была ночь и полнолуние, и, услышав ее вой неподалеку, мы, взявшись за ружья, поднялись туда. Она чувствовала наше приближение, но не убегала, сев на задние лапы, подняв голову, она издавала оглушительный вой, наполненный печалью и одиночеством. Я ощутил невероятную тоску в этом вопле души. Мы окружили ее со всех сторон. Дуло наших ружей было направлено на нее,а она не двигалась, не обращала внимание на нас, и продолжала петь свою лунную песню. Медленно подходя к ней, мы приблизились на то расстояние, с которого уже следовала стрелять, и в тот момент…
— Что случилось?! — хором спросили ребята. Охотник улыбнулся и продолжил:
— Она отпустила голову и посмотрела прямо мне в глаза. Она была немощна и очень стара. Шерсть была потрепанной, и стояла она на лапах не так уверенно, как раньше. Она была истощена, и жизнь в одиночестве ей была больше непо силам. Она больше не могла охотиться, и готовила себя к смерти. Мы нашли ее только тогда, когда она сама нам позволила. И это снова было поражение. Однако взгляд и глаза ее были те же. И уверенность в своих выборах ее не подвела. Я резко остановил всех, крикнув «Не смейте стрелять!». Все с удивлением опустили ружья. «Не будем ее убивать»-, сказал я. Никто не посмел возразить, и все, с опаской,начали медленно двигаться назад. Я опустил ружье и, смотря ей прямо в глаза, медленно шагнул к ней. Она не двигалась. Когда между нами осталось пару метров, она оскалила зубы, дав мне понять, что пора остановиться, и я застыл на месте. Мы долго смотрели друг на друга, и вот тогда я потерял страх. Я больше ее не боялся, и не боялась меня она. Я улыбнулся ей и кивнул в знак благодарности, а потом повернувшись медленно отошел от нее.
— Но почему? — не мог понять Пирожок, — почему вы ее не убили?
— Я 7 лет жил с единой мечтой — убить голубоглазую Залху. За эти годы мы долго охотились на нее. Во время этих походов случалось много интересного, много запоминающегося, и все осталось в памяти. Убив ее, я бы достиг своей цели, но лишился бы смысла. Смысла всего, что меня связывает с жизнью. Я не имею права убивать чудо Бога. Да и никто не имеет. Мир слишком большой, и в нем есть место и для нас, и для Залхи. И каждый раз, когда из разных мест наших краев я слышу ее вой, невероятная радость охватывает мою душу от того, что мой старый друг еще не сдался, и все еще со своей волчьей упорностью борется за выживание в мире, который двуногие пытаются отнять у нее.
Наступило долгое молчание. Охотник, переводя взгляд с одного юного спутника на другого, уже знал, что сегодня они получили первый истинный урок жизни. И он знал: пока история о Голубоглазой Залхе будет переходить из уст в уста,она всегда будет первым уроком человечности на пути к большой и трудной жизни. И спустя годы, каждый из них расскажет историю о страсти Человека к убийству и о воле волка к выживанию, что послужит примером еще не одному поколению.
0

Поделиться темой:


  • 2 Страниц +
  • 1
  • 2
  • Вы не можете создать новую тему
  • Вы не можете ответить в тему

1 человек читают эту тему
0 пользователей, 1 гостей, 0 скрытых пользователей